ДЕВИЦА ИЗ ДВОРЯН ЛИДИЯ КОЛОБОВА
К оглавлению Следующая глава

Девица из дворян

Лидия Колобова

      1896 года мая 10-го дня, по указу ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, Елецкий Окружной Судъ, по гражданскому отделению в судебномъ заседании, происходившемъ въ следующемъ составе:

     Товарищъ Председателя Н. Г. Регекампоръ,

     Члены Суда: В.Н. Змеевский и З.А. Покровский в присутствии Товарища Прокурора А.М. Спаторгева при И. об. Помощ. Секретаря В.А. Чурилинка,

     Слушалъ: дело объ усыновлении вдовою Подполковника Екатериною Федоровой Картавыхъ девицы изъ дворянъ Лидии Андреевой Колобовой.

     Рассмотревъ настоящее дело и выслушавъ заключение Товарища прокурора, Окружный Судъ находить, что в поданномъ въ Судъ Повереннымъ вдовы Подполковника Екатерины Федоровой Картавыхъ Частнымъ Повереннымъ Раевским прошении является ходатайство объ усыновлении ей, Картавых, девицы, потомственной дворянки, Лидии Андреевны Колобовой. Это ходатайство подлежитъ удовлетворенно, такъ какъ изъ представленныхъ при прошении: метрическихъ свидетельствъ священно-служителей Елецкого уезда с. Слепухи отъ 26 января 1887 года за № 4 и Покровской церкви Жерновского прихода от 21-го Сентября 1886 г. за № 34, подписки отца усыновляемой Андрея Николаева Колобова, засвидетельствованной нотариальным порядком и Указа объ отставке умершаго мужа Екатерины Картавыхъ Подполковника Андрея Егорова Картавых — видно, что жена Андрея Николаева Колобова умерла 2-го Апреля 1886 г., а самъ он Колобовъ изъявляетъ свое coглacie на усыновление Екатериною Картавыхъ его дочери Лидии; что усыновляемая Лидiя родилась 9-го Марта 1885 г., а усыновительница Картавых уже в 1848 году была замужней, следовательно, ей ныне более 30 лет отъ роду, при чемъ усыновляемой Лндии Колобовой ныне исполнилось 11 летъ отъ роду; что, наконецъ, из дела не усматривается причинъ, препятствующихъ удовлетворенно просьбы Картавых об усыновлении ей девицы Лидии Колобовой.

     В виду сихъ данныхъ и руководствуясь закономъ 12-го Марта 1891  года объ усыновленных детяхъ и 1 460 ст. Уст. Гр. Суд., а также согласно съ заключениемъ Товарища Прокурора, Окружный Судъ определяетъ: девицу из дворянъ Лидию Андрееву Колобову, родившуюся 9-го Марта 1885 года, признать усыновленной дочерью вдовы Подполковника Екатерины Федоровой Картавыхъ. Подленное за надлежащимъ подписалъ

     Съ подлиннымъ свирялъ

     И.об.Помощ.Секретаря

     Копия эта на основании 715 ст. Уст. Гр. Судопр. — выдана изъ Елецкого Окружного Суда Поверенному вдовы Подполковника Екатерины Федоровы Картавых — Частному поверенному Степану Васильевичу Раевскому Гербовый и канцелярский сборы уплачены 1896 года 1 июня 15 дня

     Председательствующий

     Членъ суда

     За секретаря

     Лидия Андреевна Колобова (по первому мужу — Гринева, по второму — Тарасова) — моя бабушка по матери, умершая в г. Ельце в 1962 году, 1-го ноября. История о том, что она в раннем детстве была усыновлена бабушкой и воспитывалась ею, многократно рассказывалась в нашей семье и самой Лидией Андреевной, и моей матерью, и документ этот я много раз видел, но никогда его внимательно не читал, относясь к нему просто как к семейной реликвии. И вот вчера — 17 августа 1986 года (не странно ли, что почти 100 лет после бабушкиного рождения), собираясь ехать с матерью в Елец — везти ее, 77-летнюю, полулишившуюся памяти старуху из Москвы в ее родной дом и перебирая затертые, полуистлевшие бумаги — остатки семейных документов, я впервые внимательно прочитал эту бумагу.

     С первого чтения меня поразил только витиевато-юридический стиль протокола, но затем, вдумываясь в имена и даты, я стал осознавать важность этого документа, как, возможно, единственного достоверного источника, раскрывающего истоки нашей семьи по материнской линии. Но ведь это только истоки — “дворянские корни”, — от которых тянется история большой и сложной семьи, прошедшей через все социальные потрясения переходного времени, и связанная, как тонкой цепочкой, судьбой одного человека — бабушки Лидии Андреевны, о жизни которой у меня сохранились только разрозненные воспоминания, отдельные эпизоды — полулегенды. Мне стало не по себе от сознания, что единственная ниточка, которая вот-вот оборвется, но через которую еще можно попытаться как-то восстановить цепочку этой ветви нашей семьи, есть моя мать с ее угасающим рассудком. Ведь это последнее звено, последний живой свидетель, если она умрет, уже никто не сможет помочь восстановить хронику семьи Колобовы—Гриневы—Тарасовы периода до 30-х годов.

     Я стал расспрашивать мать и — удивительное дело — она не может сказать, какой сегодня день и месяц, где сейчас находятся ее дочери, каждые полчаса переспрашивает, когда мы поедем в Елец и как будем добираться до вокзала, но совершенно четко и подробно, соблюдая годы и имена, начала рассказывать о наших родственниках по линии бабушки. Мы проговорили с ней до поздней ночи, и я тороплюсь записать этот рассказ, потому что, возможно, это последние воспоминания. Многое из ее рассказа я услышал впервые и, сопоставляя эту новую информацию с тем, что уже неоднократно слышал от бабушки в юности и из других семейных воспоминаний, составил довольно последовательную и логичную хронологию, правда, насыщенную белыми пятнами забытого, которые, вероятно, так и останутся неизвестными.

     Андрей Николаевич Колобов — отец бабушки и мой прадед — был потомственным дворянином и имел имение (как следует и из этого документа) в селе Слепуха Елецкого уезда, Жерновского прихода. Его жена Клавдия Ивановна умерла 2-го апреля 1886 года, в каком возрасте — неизвестно, через год после рождения дочери Лидии. По воспоминаниям моей матери, в семье был старший сын — Николай, который умер 11-ти лет от скарлатины. Бабушка рассказывала, что помнит, как они с братом играли в куклы, значит он был, по-видимому, старше ее не более чем года на 3—4, иначе вряд ли мальчик старше 10 лет играл бы в куклы с сестрой. Когда Лидии исполнилось 11 лет, она была усыновлена, как следует из документа, Екатериной Федоровной Картавых, по воспоминаниям Лидии Андреевны — бабушкой, что в нашей семье было принято считать совершенно достоверным.

     Но родной бабушкой по матери она быть не могла, поскольку муж Екатерины Федоровны — Андрей Егорович Картавых, а мать Лидии — Клавдия Ивановна, а не Андреевна. К тому же факт прямого родства вряд ли мог быть обойден в протоколе усыновления Лидии. А вот и еще один документ, который я нашел позднее в семейном архиве моего двоюродного брата Леонида Ильича Гринева. Частично он проясняет картину их отношений.


МЕТРИЧЕСКОЕ СВИДЕТЕЛЪСТВО


     По Указу ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Орловская Духовная Консистория сим свидетельствует, что в метрической книге Покровской церкви села Жерновского Елецкого уезда за тысяча восемьсот восемьдесят пятый год в 1-й части о родившихся под № 32 женского пола записан следующий акт: тысяча восемьсот восемьдесят пятого года Марта девятого рождена, а десятого крещена Лидия, родители ее — хутора Екатериновки вольнослужащий дворянин Андрей Николаев Колобов и законная жена его Клавдия Иванова, оба православные; восприемниками были — деревни Оршанки не служащий дворянин Дмитрий Иванов Сливицкий и вдова подполковника Екатерина Федоровна Картавых. Таинство крещения совершал настоятель села Оршанки Иоанн Соколов с притчем.

г. Орел 1908 года Февраля дня 14

Член Консистории, Протоиерей

Секретарь

Столоначальник

     Таким образом, Екатерина Федоровна была “восприемницей”, т.е. крестной матерью Лидии. Странно, что это не отражено в протоколе усыновления. По-видимому “крестная мать” — это характеристика духовного родства, фиксируемая по церковной линии, и не является строгой юридической категорией.

     Кроме того, моя мать вспоминала, что старший брат ее матери — Николай, умерший в возрасте 11 лет, также был усыновлен Картавых, по-видимому, сразу же после смерти жены Андрея Николаевича, когда Лидии было всего один год. И сразу же после смерти Николая Екатерина Федоровна усыновляет Лидию!

И из какой семьи происходила Клавдия Ивановна — мать Лидии? К сожалению, о ее семье нет никакой достоверной информации. Сохранились только две ее детские фотографии возраста 12—14 лет. Вглядываюсь внимательно в лицо своей прабабушки: писаной красавицей эту девочку не назовешь — высокий лоб, припухлые брови, довольно большой рот с впадинками на краю губ — не губки — бантики. На фотографии более старшего возраста — строгое, даже какое-то слишком простое платье с высокой застежкой. Плотно сжатые губы без улыбки и не по-детски серьезные глаза. Такой бы я представил себе девочку, рано оставшуюся без родителей и не избалованную в детстве.

     По семейной легенде, она вышла замуж за молодого офицера Андрея Николаевича Колобова без благословления родителей. Но только каких? Может быть, родителей уже не было в живых и она тоже была приемной дочерью Екатерины Федоровны Картавых? Тогда было бы понятно, почему Лидия Андреевна называла ее бабушкой. И понятно, почему — по рассказам бабушки Лиды — Екатерина Федоровна была в оченьплохих отношениях с ее отцом, который, к тому же, так же по рассказам бабушки, после смерти жены, якобы, много пил. Вот и источник семейного конфликта и постоянного беспокойства приемной бабушки о судьбе детей, живущих без матери.

     И кто такая Картавых, кроме того, что она вдова подполковника, как следует из протокола? Где она жила — в соседнем с Колобовыми имении? Разгадывая ребус протокола, можно

Мать Лидии Клавдия Ивановна в возрасте 12 лет.

понять, что она “уже в 1848 году была замужем”, т.е. в момент усыновления Лидии в 1896 году ей было не менее 65 лет (16-20 лет до замужества и 48 лет - после), а Николая она усыновила в возрасте порядка 55 лет. Но если предположить, что и их мать Клавдия - тоже ее приемная дочь, то в каком же возрасте она должна была ее усыновить? В возрасте 30-35 лет, когда молодая женщина разочаровалась иметь своих детей? Арифметика и логика как будто сходятся. Но чем вызваны эти странные процедуры усыновления детей бабушкой при живом отце? Кроется ли за этим семейная драма плохих условий воспитания Николая и Лидии отцом? Маловероятно. У моей матери сохранились довольно ясные воспоминания о деде Андрее Николаевиче. Она рождена в 1909 году от второго брака Лидии Андреевны, когда семья уже с четырьмя детьми (трое от первого брака) жила в Ельце, и хорошо помнит приезды дедушки из имения. По-видимому, этот период относится уже к 1917-1920 годам, поскольку она вспоминает, что это было “голодное время”, наверное, сразу после революции, и дед провозил из “деревни” вкусные пироги и тертые пышки. Ему в это время было уже 70-75 лет, был он высоким, стройным и сухощавым.

До революции он вел все дела в имении сам, без управляющего и, по-видимому, мог содержать хозяйство в хорошем состоянии.

Для внуков приезд деда был всегда праздником, поскольку кроме подарков в голодные годы он привозил “натуралины” — такие лепные из белой глины (под Жерновным были залежи белой глины), из бумаги и палочек пейзажи с домиками, деревьями, прудами и мостиками — очень красивые. Дед хорошо рисовал с внуками и делал вместе с ними новые “натуралины”. По рассказам не возникает образа опустившегося алкоголика, разоряющего свое имение и плохо относящегося к детям.

Мать Лидии Клавдия Ивановна в возрасте 14 лет.

      Существует еще одна семейная легенда, представляющая Андрея Николаевича как человека очень необычного и загадочного. Бабушка много раз говорила будто бы отец дважды “ходил пешком на Кавказ”. Когда и зачем? Известно, что бродяжничество на Руси было довольно обычным явлением - бродили богомольцы, бродили нищие и бездомные, прошел в молодости пешком всю Волгу с бурлаками Горький, якобы “для изучения жизни народа”. Но богатый образованный человек, офицер, дворянин, отец двоих детей? Под влиянием романтики, навеянной влюбленным в Кавказ Лермонтовым, кстати, так же нашим земляком - ведь имение бабушки Лермонтова Тарханы, где поэт провел свое детство, находилось недалеко от Ельца в Пензенской губернии. Не очень похоже.

Более естественное объяснение: после смерти молодой любимой жены, от одиночества, тоски и тяжелых воспоминаний. Но ведь оставались дети? Этим, по-видимому, и объясняется факт усыновления детей крестной матерью.

Во всяком случае, образ прадеда представляется мне овеянным какой-то романтикой и гусарской удалью. Может быть, это и есть широкая и загадочная русская душа? А может быть, просто причуды впадающего в запои алкоголика? Бог ему судья... Возможно, такой его характер и образ жизни и были причиной его согласия на передачу детей на воспитание приемной бабушки. Тем не менее, оставшись вдовцом в возрасте 40 лет, он больше не женился и жил все время в своем имении и сам вел хозяйство.

     Бабушка Лидия Андреевна была хорошо образованна, что позволило ей после второго замужества в 1908 году работать учительницей; она хорошо знала немецкий язык и, когда мы с сестрой учились в школе уже в 40-е годы, была нам главной помощницей в учебе, чуть ли не до 7-го класса. Где и как воспитывалась бабушка Лида? Она говорила, что в детстве их с братом воспитывала гувернантка и она обучилась двум языкам. Где это могло быть — в имении отца или бабушки? В более старшем возрасте, после смерти брата и, по-видимому, после усыновления бабушкой, она была отправлена в Москву и училась в частной гимназии, руководимой Марией Павловной Чеховой. Бабушка рассказывала, что в гимназии их обучали французскому и немецкому языкам, причем один день все обучение и разговоры были на одном, на следующий день — на другом языке. Гимназия находилась где-то на Садовом кольце и отличалась строгим режимом воспитания. Бабушка вспоминала, что в спальнях у них всегда было холодно, а в порядке физических упражнений их заставляли ходить, заложив руки за палку, положенную на спину, — чтобы вырабатывать стройную осанку. Интересно, совпадают ли эти воспоминания с информацией, которую можно, наверное, почерпнуть из семейной хроники или эпистолярного наследия Чеховых? Бабушка часто с удовольствием и гордостью рассказывала нам, что в молодости она любила ездить верхом, правда, в женском седле. Моя старшая сестра Надя вспоминает, что бабушка, уже совсем в преклонном возрасте, говорила ей: “Наверное тебе трудно сейчас представить меня танцующей на балу в розовом платье?” На балу в розовом платье она танцевала в Липецке, бывшем тогда курортным городом с местными минеральными водами и находившемся недалеко от их имения. Только от какого? Было ли это во время приездов на каникулы к бабушке Екатерине Федоровне или это были выезды с первым мужем, имение которого тоже находилось неподалеку в Долгоруковском районе.

     Об Екатерине Федоровне она часто вспоминала как о женщине строгой и экономной и любила рассказывать анекдотическую историю, якобы показывающую ее скупость, а скорее практичность. Ожидая десять человек гостей, она говорила кухарке:

Ты, Матрена, подавай к столу восемь котлет.

— Как же, барыня, ведь гостей-то будет десять?

— Не спорь, вот посмотришь — еще и останутся.

     И когда гости за столом видели, что котлет на всех не хватает, они из деликатности отказывались, так что котлеты действительно оставались. Скорее всего, бабушка просто пересказывала бытовавший в то время анекдот. Умерла Екатерина Федоровна, по-видимому, до 1901 года, когда Лидии исполнилось 16 лет, поскольку до этого возраста ей, как наследнице Картавых, был назначен опекун — богатый местный помещик Евгений Ильич Гринев. Показательно, что не здравствующий в это время Андрей Николаевич Колобов - по-видимому, Екатерина Федоровна до конца дней своих не примирилась с зятем.

Лидия Андреевна в возрасте 16 лет.

    По достижении 16 лет Лидия Андреевна вышла замуж, как она говорила — “вырвалась” из строгого гимназического воспитания, за своего опекуна Гринева, которому в то время было 48 лет, т.е. ровно в три раза больше, чем ей. По рассказам бабушки, Евгений Ильич был очень интересный, образованный и уважаемый человек, и вышла она за него “по любви”. В молодости он, якобы, был “посланником в Персии” (Если действительно посланником, то это можно, наверное, уточнить по каким-нибудь архивным документам, но, возможно, сотрудником посольства).Во всяком случае, моя мать вспоминает, что в детстве она играла на “голубом мягком персидском ковре”, привезенном из имения Гринева.

      Впоследствии он был одним из управляющих акционерного общества по строительству железных дорог. Первая его жена, Аделаида Алексеевна, была артисткой, очень красивой женщиной, у нас в семейных фотографиях сохранился ее портрет - цветная миниатюрка на стекле. Были ли они с Гриневым в разводе или она к этому времени умерла — неизвестно. Но детей у них, кажется, не было. Бабушка рассказывала мне очень романтичную и мистическую историю своего первого замужества. Сватовство такого именитого человека, наверное, произвело на молодую девушку большое впечатление, и перед поездкой в его имение она, якобы, видела сон — ей снился дом и обстановка ее будущего мужа. Когда же он привез ее первый раз к себе, она была потрясена — она же знает этот дом, этот подъезд, эту аллею, она же видела уже все это раньше — во сне. Был ли их брак счастлив? После аскетического воспитания в гимназии и у строгой, скупой бабушки стать женой богатого, интересного и образованного человека, хотя и старшего тебя в три раза, наверное, представлялось юной гимназистке большим счастьем. В 1902 году у них родился первый сын Егор, в 1904 — дочь Наталья, в 1905 — сын Илья.

По рассказам бабушки, Евгений Ильич держал в имении школу для крестьянских детей, и она проводила там свою первую педагогическую практику. Бабушка вспоминала, что очень интересными были их поездки в Москву и Петербург, но они не могли быть частыми и продолжительными, поскольку за 4 года она родила троих детей. Но к тому же Гринев в это время сильно пил и в 1906 или 1907 году умер в Петербурге в психиатрической больнице от белой горячки.

   Смерти Евгения Ильича предшествовали драматические события, происшедшие в его имении. Прокатившиеся по России в 1905-1906 годах крестьянские волнения, сопровождавшиеся погромами и поджогами помещичьих усадьб, не обошли стороной и имение Гринева. Толпа взволнованных мужиков окружила имение, подстрекаемая озлобленными элементами

Евгений Ильич Гринев.1901 год.

на погром и грабеж. Однако Евгений Ильич имел большое влияние на крестьян и хорошие отношения со многими из них. Ему удалось уговорить разойтись возбужденную толпу. Тем не менее подстрекатели смогли ночью поджечь дом и ряд хозяйственных построек. Можно представить себе обстановку этой ужасной ночи и состояние хозяина дома и молодой матери с тремя маленькими детьми. Возможно, эти события и были частично причиной психического расстройства и болезни Гринева.

      История и генеалогия семьи Гриневых проливает свет на некоторые важные и интересные обстоятельства в биографии и судьбе Лидии Андреевны. Основную информацию об истории семьи Гриневых я получил из документов, хранящихся в семейном архиве моего двоюродного брата Леонида Ильича Гринева — внука Евгения Ильича и Лидии Андреевны. Наиболее важным документом является приводимое ниже Свидетельство.

Свидетельство

     Дано сие отъ Елецкого Уездного Предводителя Дворянства въ томъ, что после смерти Елецкого помещика потомственного дворянина Ильи Афанасьевича Гринева и жены его Натальи Федоровны Гриневой остались наследники сыновья Леонид и Евгений Ильичи Гриневы и дочери Юлия и Мария Ильиничны вышедшие замуж — первая Юлия за Алексея Ивановича Яковлева и вторая Мария за Михаила Васильевича Семенова и кроме нихъ другихъ наследниковъ не имеется. Что удостоверяется надлежащимъ подписомъ и приложениемъ казенной печати.

Июля 10 дня 1896 года.

Елецкий Уездный

Предводитель Дворянства

Подпись

     Итак, елецкий помещик, потомственный дворянин Илья Афанасьевичь Гринев имел двух сыновей — Евгения и Леонида и двух дочерей — Юлию и Марию. Евгений Ильич — сначала опекун а затем муж Лидии Андреевны — унаследовал от отца большое имение в Долгоруковском районе Елецкого уезда. В архиве моего двоюродного брата Леонида Ильича Гринева хранится интересный документ — тщательно нарисованная землемером карта гриневского поместья. Второй сын, Леонид Ильич, жил в Петербурге и был придворным врачом царской семьи — коллегой Боткина — личного врача Императора Николая II, разделившего его трагическую участь. Об его семье никаких сведений не сохранилось; известно только, что во время революции он эмигрировал в Америку. Леонид Ильич — внук, полковник медицинской службы, говорит, что информация о его бывшем “родственнике за границей”, якобы, хранится в анналах отдела кадров Министерства обороны и имела отрицательное влияние на его военную карьеру.

Жена Ильи Афанасьевича - Наталья Федоровна (в девичестве Саймонова) имела двух сестер - Екатерину и Марию. Екатерина Федоровна и была женой подполковника Андрея Егоровича Картавых. Как мы уже знаем, Екатерина Федоровна была “восприемницей”, т.е. крестной матерью, Лидии Андревны. Вторая сестра Гринева, Мария Федоровна, была замужем за Д. В. Буниным.
Лидия Андреевна в возрасте 23-х лет.

Был ли Д. В. Бунин в прямом родстве с семьей нашего знаменитого земляка Ивана Алексеевича Бунина, непонятно. По возрасту он должен бы быть из поколения либо отца, либо деда Ивана Алексеевича. Но братом его отца Алексея Николаевича он быть не мог, поскольку не совпадают инициалы - А. Н. и Д. В. Возможно, он был братом деда или каким-либо иным дальним родственником. По-видимому, Екатерина Федоровна, рано оставшись вдовой, не имела достаточных средств для воспитания и хорошего образования усыновленных ею Николая и Лидии, поэтому более состоятельные сестры материально помогали ей в воспитании приемных детей. Во всяком случае, по воспоминаниям Лидии Андреевны, в оплате ее обучения в “институте благородных девиц” в Москве, якобы, существенно помогала семья Буниных. Может быть, этими дальними родственными связями и объясняются описанные мною ниже эпизоды остановки Ивана Алексеевича Бунина в Ельце в Тарасовском доме, будто бы имевшие место после второго замужества Лидии Андреевны.

      Евгений Ильич Гринев имел небольшой дом в Ельце на улице, которая теперь называется Стадионной, на спуске к реке Ельчик, и после смерти мужа молодая вдова с тремя детьми переехала жить в город. Трудно себе представить нашему современнику, которому привит определенный стереотип помещика и вообще богатого человека, что собой представляла в 1906 году 22-летняя вдова, владелица имения в Долгоруковском районе, живущая в небольшом домике в Ельце.

Пантелеймон Васильевич Тарасов. 1908 год.

Какой у них был образ жизни, чувствовали ли они себя богатыми и что им это давало? Бабушка говорила, что из имения они уехали из-за крестьянских волнений и поджогов, да и управляться там одна она, наверное, по молодости лет не могла. В то же время, как я уже говорил, ее отец Андрей Николаевич спокойно жил в своем имении в селе Слепуха до революции и после революции и умер там, якобы, своей смертью, хотя о последних годах его жизни ничего неизвестно; трудно себе представить, чтобы они были такими уж спокойными и безоблачными. Так или иначе, но прямо же после переезда в Елец Лидия Андреевна стала работать учительницей в частной школе Пантелеймона Васильевича Тарасова, за которого она и вышла в 1908 го-ду замуж, а в 1909 году у них родилась дочь Ольга - моя мать - четвертый ребенок у моей бабушки и единственная дочь у деда. Об этом браке имеется официальный документ, приводимый ниже.

Свидетельство

     Означенная в сем Метрическом Свидетельстве Вдова почетного дворянина Лидия Андреева Гринева повенчана с учителем начальной школы Пантелеймоном Васильевым Тарасовым вторым браком в Покровской г. Ельца церкви.

     Приписан Августа 24-го 1908 года и занесен в книгу под № 25-ым.

     Священник Николай Крутиков

     Псаломщик

    В Тарасовском доме на Старо-Московской улице № 125 (теперь улица Маяковского, а дома, к сожалению, уже нет) и я родился в 1934 году, и жила вся наша семья вплоть до 1941 года. Но сейчас главное - воспоминания матери о моем дедушке Пантелеймоне Васильевиче Тарасове, умершем в 1920 году, и о жизни семьи того периода. О родителях своего отца мать вспомнить почти ничего не могла, по-видимому они умерли еще до 1910 года. Пантелеймон Васильевич был родом из семьи зажиточных елецких мещан Тарасовых. Отец - Василий Иванович Тарасов, мать - Евпраксия Петровна.

Василий Иванович Тарасов на смертном одре.

Евпраксия Петровна Тарасова (Бычкова) на смертном одре.

     В семейном архиве сохранился интересный документ, отражающий генеалогию семьи Тарасовых. Привожу его точную копию.

Орловской епархии, Елецкой городской Покровской церкви священо-церковно-служителей

     Сего 1891-го года 28-го Марта № 8-H.

Свидетельство

     Дано сие в том, что тысяча восемьсот пятидесятого /1850/ года, Января 8-го дня Елецкий мещанин Василий Иванов Тарасов вступил в брак с Елецкою мещанкой девицею Евпраксию Петровою Бычковою. Брак сей в копии метрической книги Покровской церкви записан под № 

     Тысяча восемьсот пятьдесят третьего /1853/ года. Июля 1-го у Василия Иванова Тарасова и законной жены его Евпраксии Петровой (ныне умершей) родилась дочь Анна, и в копии метрической книги Покровской церкви записана под № 39-м. Тысяча восемьсот пятьдесят восьмого /1858/ года, Марта 10-го дня у Елецкого мещанина Василия Иванова Тарасова и законной жены его Евпраксии Петровой (ныне умершей) родилась дочь Елизавета, и в копии метрической книги Покровской церкви записана под № 13-м.

     Тысяча восемьсот шестьдесят шестого /1866/ года, 8-го Августа у Елецкого мещанина Василия Иванова Тарасова и законной жены его Евпраксии Петровой (ныне умершей) родилась дочь Надежда, и в копии метрической книги Покровской церкви записана под № 34-м.

     Тысяча восемьсот шестьдесят восьмого /1868/ года, Января 24-го дня у Елецкого мещанина Василия Иванова Тарасова и законной жены его Евпраксии Петровой (ныне умершей) родился сын Иоанн — и в копии метрической книги Покровской церкви записан под № 4-м.

     Тысяча восемьсот семьдесят четвертого /1874/ года Июля 4-го дня у Елецкого мещанина Василия Иванова Тарасова и законной жены его Евпраксии Петровой (ныне умершей) родился сын Пантелеймон и в копии метрической книги Покровской церкви записан под № 38-м.

     Священник Николай Крутиков

     Диакон Георгий Знаменский

     Псаломщик Владимир Климентов

     Тысяча восемьсот восемьдесят девятого (1889) года месяца Июня, первого 1 дня Волею Божьей умерла от порока почек жена Елецкого мещанина Василия Иванова Тарасова — Евпраксия Петрова и того же года и месяца третьего 3 дня погребена Священно-церковно-служителями Елецкой градской Покровской церкви на городском Казанском кладбище и записана в копии метрической книги под № 19-м. Что удостоверяем своими подписями и приложением церковной печати.

     Священник Николай Леонов

     Диакон Георгий Знаменский

     Псаломщик Владимир Климентов

     Таким образом, в семье три дочери и два сына — Панте леймон и Иван. По рассказам бабушки, Иван утонул в возрасте 22-х лет — будучи прекрасным пловцом, утонул в пруду от того, что ноги свело судорогой, и эта страшная трагедия тяжелым воспоминанием лежала на всей семье. В семейном архиве сохранились только посмертные фотографии Василия Ивановича и Евпраксии Петровны.

     Василий Иванович был перекупщиком зерна, и в знаменитом Тарасовском доме во дворе сохранились большие каменные сараи для ссыпки зерна. Дом стоял на очень высоком месте на углу Старо-Московской улицы, которая круто спускается к мосту через реку Ельчик, и улицы Коновязи. Почему мои пра-пра-родители выбрали такое неудобное место для строительства дома? По одной стороне Старо-Московской улицы из огромных известняковых плит выложена высокая стена-фундамент, высотой на углу до 2,5—3 метров, за ней насыпана высокая площадка-тротуар, вымощенная большими каменными плитами, а потом начинается дом в полтора этажа — фасадом на улицу он имеет два этажа, а двор за домом приподнят, и с него идут входы в дом прямо на второй этаж. За домом расположены два двора, окруженных сараями: один из сараев — кирпичный, стоит перпендикулярно дому и выходит задней стеной на улицу Коновязь, перпендикулярную улице Старо-Московской. В этом огромном сарае была конюшня, держался скот и хранились экипажи; второй сарай из камня-известняка стоит одной стороной параллельно дому и заворачивается буквой Г, ограничивая двор. За этим сараем — сзади и слева от него — находится большой сад, расположенный выше уровня двора, образуя как бы третий уровень террасы - тротуар-двор-сад.

Тарасовский дом на Старо-Московской улице № 125.

      Со стороны сада крыши сарая находятся на низком уровне, так что на них легко залезать, и эти крыши были нашим постоянным пристанищем в детстве.

Строительство дома на таком месте потребовало огромных земляных работ и стоило, наверное, дорого, но зато какой вид открывается из его окон — на долину реки Ельчик, на Черную и Ломскую слободы за рекой, устроившиеся террасами на ее крутом противоположном берету, и увитую каменным кружевом красавицу Сергиевскую церковь за мостом. Но, наверное, не это было главным при выборе места строительства дома, а его стратегическое положение, важное для торговых людей, — он стоит на основном въезде в город с северной стороны, над мостом, на который выходит через Черную слободу Старомосковский тракт, а улица Коновязь ведет прямо на “Женский” рынок — место традиционных ярмарок. Мудры и предприимчивы были предки, которые строили эту крепость наверное в середине, если не в начале прошлого века.

Елецкий Вознесенский Собор - памятник архитектуры XIX века

К сожалению, о них мы очень мало знаем.

     Осталось единственное семейное воспоминание о Тарасовском доме времен нашего прадеда Василия Ивановича, имевшее документальное подтверждение до дней нашего детства. В 1870-1884 годах в Ельце производилось строительство знаменитого Вознесенского собора (90-летие его открытия праздновалось в 1974 году), который строился по проекту архитектора К. А. Тона и был, как говорил наш отец, почти точной копией, но меньшего размера, ныне разрушенного знаменитого храма Христа-Спасителя в Москве (считается даже, что Тон нарушил традиции русского храмостроительства и ввел в практику “типовое” проектирование церквей).

     Выполнявший внутренние росписи собора художник Лебедев жил на квартире у Тарасовых и написал маслом портрет хозяина дома Василия Ивановича. Портрет размером 40x60 см выполнен в том выразительном стиле, когда зрачки глаз размещаются точно посреди глазного яблока и создается впечатление, что человек с портрета следует за тобой глазами, с какого бы места ты его ни наблюдал. На портрете изображен пожилой мужчина в черном костюме с жилеткой, круглолицый, с густыми вьющимися волосами, короткой стриженой бородкой и живыми темными глазами, которые и наблюдали всегда за нами — детьми, в каком бы углу комнаты мы ни находились. Портрет был семейной реликвией, но был продан, как и некоторые другие антикварные вещи, в голодные послевоенные (1946—1947) годы елецкому антиквару и скупщику ценностей Воронцову. Возможно, он и до сих пор находится в его частном собрании.

По-видимому, у Лебедева были очень дружеские отношения со всей семьей Тарасовых, поскольку в семейном архиве сохранилась фотография Лебедева с надписью на обороте: “На добрую память И. В. Тарасову от К. Лебедева”. Фотография датирована: Март 6/90 года. Почему сыну Ивану, а не главе семьи Василию Ивановичу? 1890 год — год трагической гибели 22-летнего Ивана, который, очевидно, был значительно моложе Лебедева. Кроме того, у меня хранится альбом с прекрасными графическими иллюстрациями Лебедева к “Запискам охотника” И. С. Тургенева, возможно, подаренный Лебедевым семье Тарасовых. Наверное, наши прадеды были не просто скупщиками зерна, но и достаточно образованными и интересными людьми.

     А дедушка Пантелеймон Васильевич уже никакого отношения ни к зерну, ни к торговле не имел. Из рассказов мамы вырисовывается образ интеллигента-просветителя чеховского типа.

Среднего роста, темноволосый, с густой окладистой бородкой вокруг лица, “очень красивый”, как говорила мама. Хорошо рисовал акварели и играл на скрипке. Женился на Лидии Андреевне поздно, в 33 года и был старше ее на 10 лет. В молодости работал учителем у помещика Чекана в частной воскресной школе для крестьянских детей. Потом учительствовал в городской школе, по-видимому, это была частная школа, которая теперь носит имя Сафоновой, имеет № 6 и расположена на бывшей Торговой улице (теперь улица Мира) около ее пересечения с улицей Орловской (теперь Коммунаров). И, наконец, организовал свою школу из начальных классов, типа подготовительной к гимназии, на первом этаже Тарасовского дома. Мама говорит, что помнит еще в начале 20-х годов парты, сложенные в сарае. А еще перед революцией сдавали комнаты гимназистам с пансионом. Кроме него в семье три сестры: Надя, Лиза и Анюта - все незамужние девицы. Анюта умерла рано, и мама ее не помнит, а тетя Надя и тетя Лиза жили с нашей семьей до глубокой старости, до середины 30-х годов.

Художник К.Лебедев 1890 год.

     Во дворе Тарасовского дома, справа от каменного сарая, стоял флигель и в нем жила кухарка Варвара, которую даже я помню — в конце 30-х годов она была согнутой в дугу старухой, ходила с клюкой и напоминала нам детям ту злую Варвару из доктора Айболита. У нее была дочь Клашка — 40—45-летняя баба, рыжая и толстая. Вот Варвара могла помнить и прадеда Василия. Во всяком случае, она была свидетельницей еще одной исторической детали, связанной с Тарасовским домом, о которой неоднократно рассказывал мне отец, очень любивший И. А. Бунина и познакомивший нас с его рассказами задолго до того, как он был “открыт” советскому читателю в конце 50-х годов. Тетя Надя и тетя Лиза рассказывали отцу, что, якобы, Иван Алексеевич, будучи еще бедным помещиком, видимо, периода, описанного им в “Жизни Арсеньева”, и приезжая в Елец на своей лошаденке и легких дрожках, оставлял их во дворе Тарасовского дома, а сам переодевался и шел в город, где снимал номер в гостинице на улице Торговой. Лошадь же оставлял голодной, и ее приходилось кормить. При этом Варвара всегда ворчала:

— Опять барин “Гунин” приехал, корми теперь его скотину.

     Когда Пантелеймон Васильевич женился, в городе шутили: Тарасов взял молодую жену с тремя детьми — по одному ребенку на каждую сестру. Тетки действительно очень любили приемных племянников, и они даже были как-то распределены между ними. И, конечно, обожали родную племянницу Олечку. После второго замужества и переезда всей семьи в Тарасовский дом дом Гринева на улице Стадионной был продан, добавлены какие-то деньги, по-видимому, от продажи гриневского имения, судьба которого точно неизвестна (известно только, что дом в имении был сожжен во время крестьянских бунтов 1906—1907 годов), и куплен большой двухэтажный дом у доктора Слободзинского (он так и назывался до наших дней домом Слободзинского), расположенный на углу современной Ботанической улицы и улицы Мира — Ботаническая ул., дом № 34. Считалось, что этот дом — наследство детей Гриневых.

     О покупке дома Слободзинского имеется интересный документ — выписка из Нотариального Архива. Я привожу его полностью, поскольку, по-моему, он представляет собой интереснейший пример, демонстрирующий форму и стиль юридических документов того времени.

Выписка из крепостной Елецкого Нотариального Архива книги по городу Ельцу за 1911 год

     Тысяча девятьсот одиннадцатого года Февраля двенадцатого дня, явились к Николаю Николаевичу Барщову, исправляющему должность Дмитрия Васильевича Богомолова, Елецкого Нотариуса в контору его на Торговой улице в доме Савельева законноправоспособные к совершению актов известные ему лично Коллежский Советник Федор Иосифович Слободзинский и Елецкий мещанин Пантелеймон Васильевич Тарасов, живущие в Ельце в своих домах, и в присутствии лично ему известных свидетелей; отставного рядового Леонтия Назарова Бискова, крестьянина Николая Адрианова Стукалова и Елецкого мещанина Семена Петрова Глотова, живущих в Ельце: Быков ниже Вознесенского собора в доме Боброва, Стукалов по Рождественской и Глотов но Введенской улицам в своих домах, объявили, что заключают купчую крепость на следующих условиях:

     Я Федор Иосифович Слободзинский продал Пантелеймону Васильевичу Тарасову собственное свое благоприобретенное усадебное место, состоящее в городе Ельце второй части по старому плану города в тридцать втором квартале, а по новому городскому плану в шестьдесят первом квартале, на Покровской улице и смежное с местами Лашина и Кудрявцевых, имеющее меры: по Торговой улице тридцать сажень один аршин с правой стороны, по владению Кудрявцевых тринадцать сажень три вершка и с левой стороны по владению Лапшина двадцать шесть сажень два с половиной аршина, с находящимся на том месте каменным двухэтажным домом и всеми без исключения постройками, доставшееся мне от потомственных почтенных граждан Вячеслава, Александра и Петра Васильевичей по купчей крепости, утвержденной Старшим Нотариусом Елецкого Окружного суда тридцать первого января тысяча восемьсот девяносто второго года. А взял я продавец с покупщика за продаваемое имение денег двенадцать тысяч восемьсот семьдесят рублей. Расходы по купчей должен заплатить покупщик. До сей купчей означенное имение от меня продавца никому другому не продано, не заложено, ни кому по закону не передано и не отписано. Ст. 254 т. V уст. о пошлинах объявлено. Акт сей совершенный и. д. Елецкого Нотариуса Богомолова Барщовым, утвержден Старшим Нотариусом Елецкого Окружного суда 9 Марта 1911 года, отмечен в реестре крепостных дел по городу Ельцу в 28 части под № 922 отд. 2 № 2 причем взыскано пошлиных актовых 3 руб., крепостных 514 р. 80 коп., концелярских 80 коп. и па публикацию 3 руб., а всего пятьсот двадцать один руб. 60 коп., записанных в ведомость Старшего Нотариуса под № 52 и определено: Главную выпись на актовой бумаге ценою в 75 руб. выдать продавцу Слободзинскому.

Старший Нотариус В. Шутин.

     Выпись эта слово в слово сходная с актом, внесенным в крепостную книгу, записана в реестр и вынесена за 1911 год под № 1079 выдана Коллежскому Советнику Федору Иосифовичу Слободзинскому.

     В этой выписи зачеркнуто “плану” верно. 1911 года Марта 24 дня И. Д. Помощника Старшего Нотариуса.

Выписка эта содержится на четырех полулистах

И.д. Пом. Старшего Нотариуса

     Дом сдавался в наем, и весь его снимала одна из сестер Стаховичей — дочь А. А. Стаховича — владельца усадьбы Польна Михайловка, расположенной в 20 километрах от Ельца. Предводитель Елецкого уездного дворянства Александр Александрович Стахович (1830—1913) — известная личность в российской истории, лейб-гусар производства 1848 года, тайный советник, штабмейстер Двора ЕЕ Императорского Величества. После отставки в 1871 году в основном жил в своей усадьбе Пальна Михайловка. Генеалогия и обширные мемуары семьи Стаховичей хорошо отражены в опубликованных воспоминаниях многочисленных членов семьи, до сих пор живущих во Франции. Из дочерей Александра Александровича снимать у Тарасовых дом по улице Покровской могла либо Надежда Александровна (1854—1919), очень добродетельная женщина, организовавшая в Пальне школу кружевниц для девушек из бедных крестьянских семей и богадельню для местных крестьян, либо Мария Александровна (1866—1923). Но скорее всего это была Софья Александровна (1862—1942) — фрейлина обеих последних императриц, наиболее яркая и блестящая из сестер Стаховичей. Софья Александровна в брак не вступала, была очень близка с семьей Л. Н. Толстого, подготовила к печати огромную переписку писателя. Она была в большой дружбе с И.Репиным, который часто посещал Пальну Михайловку и написал там ряд известных картин. Именно такой женщине с ее активным и деятельным характером наиболее естественно было снимать дом в Ельце.

     Это, казалось бы, случайное пересечение Тарасовых с семьей Стаховичей имеет интересное совпадение с отношениями между Стаховичами и семьей моего отца Ивана Григорьевича Сильвестрова. Дело в том, что мой дед Григорий Федорович Сильвестров, священник Трегубовской церкви, бывшей приходским храмом Пальны Михайловки, был “духовником” А.А.Стаховича (Александр Александрович исповедовался отцу Григорию) и имел с ним очень дружеские житейские отношения. Семейные воспоминания о том, как деда приглашали на обед в дом Стаховичей, как Александр Александрович советовался с ним по всем сельскохозяйственным вопросам (когда сеять — когда косить) и заходил во время прогулки по окрестностям с Л.Н.Толстым на Трегубовскую пасеку, где отец Григорий угощал их медом, и многие другие интересные события, связанные с семьей Стаховичей, должны быть предметом отдельного описания.

     После революции, когда Стаховичи уехали во Францию, дом Слободзинского отошел Городскому совету.

     Воспоминания о дореволюционном периоде, жизни семьи Тарасовых и первых годах после революции, вплоть до смерти Пантелеймона Васильевича в 1920 году, сохранились у моей матери и частично — из рассказов Лидии Андреевны. Хотя и обрывочно, они создают общую картину быта и семейных отношений. Как уже говорилось, Василий Иванович и Евпраксия Петровна умерли, по-видимому, в начале этого века. Осталось два брата — Иван и Пантелеймон, и три сестры — Анна, Лиза и Надя и весь уклад жизни богатых мещан. В сараях на нижнем дворе — каретная, конюшня, коровник и сарай для птицы; на дворе искусственный прудик для плавающей птицы. Прислуга: конюх Афанасий, кухарка Варвара, коровница, горничная. Прислуга — конюх и коровница — живут в кухне на первом этаже и прилегающей к ней комнате. Мать вспоминает — на кухне были нары. С верхнего этажа через пол шла трубка в комнаты нижнего этажа и кухню для вызова прислуги, эту трубку помним и мы, она сохранилась до 30-х годов. Горничная жила наверху, кухарка во флигеле. Когда, ориентировочно, с 1905 по 1914 годы Пантелеймон Васильевич содержал частную школу, классы располагались в двух комнатах нижнего этажа, примыкающих к кухне и комнате прислуги. Мать вспоминает учителей: Володины Людмила Николаевна и Ольга Николаевна, Сапегина Елена Сергеевна. С ними работала и Лидия Андреевна, и потом они долго дружили семьями.

     Мать вспоминает, что детьми они играли в каретном сарае в экипаже и в санях, даже помнит, что санки были обиты коричневато-зеленоватым материалом, наподобие кожи. Она утверждает также, что помнит, как мать с отцом выезжали в экипаже в театр и в церковь, и что, якобы, ей — тогда 5—6-летней девочке — было странно — зачем в театр, который находился на базарной площади (где сейчас “Женский” рынок) или в Покровскую церковь — туда ходили на церковные службы — ездить в экипаже, ведь в оба места ходьбы пешком не более 20 минут. Как-то трудно этому верить, поскольку выходит, что лошадей и конюха держали почти до самой революции. А ведь держали и корову, и птицу — значит была и еще работница. Да еще и кухарка Варвара и горничная. На какие же средства все это содержалось? Вряд ли хозяйство могло давать какой-либо доход, кроме внутреннего потребления. По-видимому, все это сохранялось по традиции от Василия Ивановича и Евпраксии Петровны — от времен большого достатка, содержалось на остатки их капитала, на то, что осталось от реализации гриневского имения и доход от дома Слободзинского. Ну, и доход от школы, так сказать, “кровно заработанное”. Это говорит только о непрактичности и неделовитости последнего тарасовского поколения - жили не по средствам, по-видимому, просто не могли отказать прислуге, которая жила и кормилась около этого семейства.

     До какого времени Пантелеймон Васильевич содержал школу и что это были за классы, размещавшиеся в двух комнатах частного дома? Ведь была же профессиональная частная школа Сафоновой, в которой до 1905 года работал Пантелеймон Васильевич. Она располагалась в специальном двухэтажном здании и работала по утвержденной программе подготовки к гимназии. Свои дети поступали в гимназию после домашней подготовки, в своей школе. Гимназий в Ельце до революции было две: мужская (где теперь школа № 1), в которой учились Бунин и Пришвин, и женская, располагавшаяся в здании современного пединститута, в которой после революции был Рабфак. Скорее всего школа Тарасова была типа благотворительного учебного заведения, дававшего начальное образование, и наверняка приносила только убыток — ведь учителям нужно было платить. После закрытия школы в 1914 году часть дома сдавалась квартирантам. Первые квартиранты были Драчевы: он — служащий, женат на дочери богатых купцов Сахаровых, которые держали свое дело в Черной слободе, на выезде из города. У Драчевых было трое детей, занимали они две комнаты нижнего этажа, которые имели отдельный вход с верхнего двора. После революции в этой квартире жили Ефимовы — семья служащих с двумя детьми: сын Коля и дочь Зина. Они очень дружили с Илюшей и Олей, это была неразлучная и веселая четверка в двадцатые годы. С Зиной мать училась в школе-десятилетке и затем в педучилище, и дружили они всю жизнь.

     С конца 20-х годов и до самой продажи дома в 1941 году в этой его части жил садовник Городского ботанического сада Иван Иванович Полетаев с женой Анастасией Ивановной. Еще до революции Пантелеймон Васильевич и Лидия Андреевна любили сами работать в саду и содержали его в хорошем состоянии. Сад заслуживает отдельного описания. От крутого въезда во двор, мощенный булыжником, влево перед каменным сараем были ворота и калитка в сад, по сторонам которых росли два пирамидальных тополя. После небольшого подъема в сад слева и справа от дорожки росли два дерева — калина и рябина. Левее, вдоль стены, ограничивающей въезд во двор, росли несколько кустов белой акации. От улицы, на которой также был высокий насыпной тротуар, сад отделялся высоким деревянным забором. Дорожка от садовой калитки после подъема шла к шестигранной беседке со столом посередине. Сад широкой буквой Г окружал каменные амбары, отделявшие его от верхнего двора, а с задней стороны, против флигеля, его ограничивала глухая стена кирпичного сарая школы № 5, которая была построена как городская начальная школа еще в конце прошлого века. От беседки дорожка поворачивала вправо и доходила до конца сада. В задней части сада, находящейся между амбаром и стеной школьного сарая, росли огромные грушевые деревья, а вдоль стены амбара — сливы. Со двора между амбаром и флигелем в сад вела еще одна калитка. После революции оставшаяся жить во флигеле Варвара через эту калитку ходила в сад и “освоила” его заднюю часть. Позднее, когда в 29-м году в Тарасовском доме поселился Иван Григорьевич — муж Ольги и мой отец — единственный мужчина в семье и основной хозяин, он хотел заколотить эту калитку, но Варвара встала перед ним, расставив руки и кричала: “Эксплуататоры, буржуи, я здесь всю жизнь прожила, не пущу...”, и ему ничего не оставалось, как ретироваться.

     Обширных знакомств Пантелеймон Васильевич и Лидия Андреевна не имели. Дружили с семьей Трубицына — владельца деревоотделочной фабрики, расположенной на улице, спускавшейся от базара к реке Ельчику (теперь улица Ленина), над самой рекой(там и сейчас эта фабрика действует), с семьей художника Кирюшина - очень естественно, поскольку и Пантелеймон Васильевич, и Лидия Андреевна хорошо рисовали маслом и акварелью.

Чайные тарелочки с росписью по фарфору, выполненной Лидией Андреевной.

      В нашей семье до сих пор остались чайные тарелочки, расписанные бабушкой по фарфору, с прекрасным сельским пейзажем и парусными лодками. Хотя возможно это и более ранние работы, может быть выполненные еще у отца или в имении Гринева. Вообще любовь к живописи характерна для всей бабушкиной семьи. У нас сохранилось целая папка акварельных рисунков на небольших листках бумаги, сделанных бабушкой и матерью в детстве. До самых последних лет у нас в доме на стене у умывальника висела деревянная туалетная полочка с перекладинкой для полотенца, на задней стенке которой нарисован маслом красивый сельский пейзаж, сделанная и разрисованная прадедом Андреем Николаевичем и подаренная внукам уже в Тарасовском доме. Дедушка Пантелеймон Васильевич играл на скрипке, а Лидия Андреевна — на пианино, и мама вспоминает, как они играли дуэтом в компании с гостями. Еще они дружили с семьей священника Николая Протасова, у которого было пять дочерей.

     Пантелеймон Васильевич был фанатически религиозен. Мать вспоминает, что когда они ходили гулять - отец в плаще-крылатке, полой которого он прикрывал ее и прижимал к себе - почти на каждом углу, особенно при виде церкви, он останавливался и крестился. Лидия Андреевна наоборот - не признавала церковной религии. Она вспоминала, что в детстве в имении отца ходили разговоры, будто кто-то из соседних священников изнасиловал крестьянскую девочку, и эти рассказы произвели на нее такое тяжелое впечатление, что она стала ненавидеть церковников. Однако она была искренне верующей в нравственно-христианском смысле, всегда развивала нам идею о том, что Христос был исторической личностью, и сама была истинной христианкой, готовой отдать последнее ближнему. По-видимому, они с Пантелеймоном Васильевичем не сошлись характерами и бабушка признавалась моей сестре Наде, что она его быстро разлюбила.

Пантелеймон Васильевич с сестрой Анной.

     Она вспоминала, что дед был капризен и ужасно ревнив. Дело доходило до того, что, уходя из дома, он закрывал жену в комнате и дверь заклеивал листком папиросной бумаги — для контроля. Тем не менее, они жили дружно, что можно приписать бабушкиной всепрощающей доброте и альтруистическому характеру. По воспоминаниям моей матери, они оба были очень трудолюбивы и вечно возились в саду. Бабушкиной любовью были цветы, она разводила прекрасные розы, а дед занимался огородом и садом, так что в трудное послереволюционное время они торговали на рынке цветами и фруктами.

Пантелеймон Васильевич на смертном одре. 1920 год.

     Можно себе представить, что в первые послереволюционные годы отношения в семье были непростыми, особенно между отчимом и подросшими неродными сыновьями, уже юношами. К тому же бурные годы гражданской войны не обошли трагическими событиями и это семейство. Когда в 1919 году в своем рейде на Москву корпус Мамонтова занял Елец, то при последующем отступлении белых с ними ушел старший сын Лидии Андреевны 17-летний Егор Гринев. В эти годы революционная законность использовала практику заложников и за ушедшего, даже и не родного сына Пантелеймон Васильевич был арестован и провел месяц в Елецкой тюрьме. Вышел он оттуда больным туберкулезом легких и через несколько месяцев умер в возрасте 46 лет. Для Егора эти революционные игры были, конечно, простым мальчишеством и по его возвращении в Елец после смерти отчима никаких последствий не имели. Но из семьи он ушел, и его судьба складывалась самостоятельно, кажется где-то на Украине, поскольку в 50—70-е годы он и его семья жили в Киеве. Старшая дочь Наталья в двадцатые годы работала секретаршей в Горсовете, а младший сын Илья, чтобы помогать матери, сначала пошел работать куда-то конюхом, но затем поступил на рабфак и по окончании его в конце 20-х годов был назначен директором школы в селе Трегубово в 15 км от Ельца. Младшая дочь Ольга — моя мать — в 1928 году окончила Елецкое педучилище и также была направлена учительствовать в Трегубовскую школу под начало к брату. Лидия Андреевна работала в это время техническим секретарем в Горздравотделе. После смерти мужа Лидии Андреевне пришлось взять на себя заботы о Тарасовском доме, хотя имелись и другие равноправные и более старшие наследники — сестры мужа. Но сложилось так, что она — плохо приспособленная к практической жизни и лишенная всякого прагматизма, с ее христианским добролюбием и навеянным временем революционным романтизмом — оказалась единственным активным действующим лицом, которому приходилось принимать решения о судьбе дома и всего его хозяйства. Дело в том, что сестры мужа Лиза и Надя — старые девы, женщины добрые, но пассивные, никогда нигде не работавшие, хотя и были старше, но жили, как приживалки, и никакого активного участия в хозяйственных делах не принимали. Как уже говорилось, дом Слободзнинского после революции автоматически перешел Городскому совету, и мысли о том, что и для Тарасовского дома такая же судьба только естественна, наверное, не раз приходили в голову Лидии Андреевне. Если учесть, что вся семья после революции попала в разряд “бывших”, то можно себе представить, как все старшее поколение — и “потомственная дворянка” Лидия Колобова, отец которой в своем “бывшем” имении под Жирновным под конец своей жизни как-то приспосабливался к новым социальным отношениям, и сестры мужа — “бывшие” богатые мещане — чувствовали в новом складывающемся обществе свою второстепенность и постоянную уязвимость за дореволюционное прошлое. То ли из чувства страха или под прямым нажимом кого-то из городских властей, то ли по искреннему душевному порыву или стремлению приобщиться к массе простых советских служащих, а может быть просто под давлением ответственности за такое большое хозяйство и не имея мужской поддержки, но где-то в 25—26 году, не посоветовавшись ни с кем из родственников, Лидия Андреевна подала заявление в Горсовет о добровольной передаче дома государству. По закону никто от нее этого требовать не мог, поскольку никакой насильственной экспроприации частной собственности такого масштаба тогда не было. Эта акция была также незаконна и с ее стороны, так как она была не единственной наследницей дома.

     Наверное, первая половина двадцатых годов была самым трудным периодом жизни Лидии Андреевны, как в моральном, так и в бытовом отношении. Волнения из-за Егора с его играми в белогвардейцев, арест и смерть мужа, изменение социального положения — из привилегированного сословия — в гонимое, переход на добывание средств к существованию своим трудом, хлопоты и переживания с домом — все эти тяготы легли на плечи 35-летней вдовы и на всю дальнейшую жизнь превратили ее в неутомимую бескорыстную труженицу, готовую на любое пожертвование. Проведя рядом с ней и находясь под ее духовным влиянием все детские и юношеские годы, мы никогда не слышали от нее ни слова сожаления о прошлом, не говоря уже о каких-либо проявлениях озлобленности к новой государственной власти. Она приняла революцию по-христиански — как совершенно естественный переход к новым справедливым человеческим отношениям, а всю страшную мрачную сторону происходящих процессов, о которых она — умный и проницательный человек — не могла не быть информированной — как неизбежные издержки грандиозных социальных преобразований. Ведь в первые послереволюционные десятилетия, вплоть до 50-х годов, увы, подавляющее большинство именно так воспринимало все происходящее в стране, даже многие из тех, кого втянуло под колеса истории и кто попал в ее кровавую мясорубку.

     Здесь уместно привести воспоминания бабушки Лиды еще об одной интересной родственной связи, о которой она рассказывала, когда мы были уже взрослыми. Она говорила, что известный русский врач и революционер, первый министр здравоохранения РСФСР Николай Александрович Семашко (1874—1949) был ее дальним родственником и она общалась с ним при весьма неприятных обстоятельствах.

     В биографическом очерке о Семашко (в книге: Семашко Н.А. Избранные произведения. Москва, 1954 г.) сказано: “Н.А.Семашко родился 21 сентября 1874 г. в селе Ливенском Орловской губернии в семье учителя и детские годы провел в деревне. Мать его была сестрой Г.В.Плеханова. Впечатления о тяжелом крестьянском труде и быте дореволюционной России глубоко запечатлелись в сознании мальчика и впоследствии заставили молодого Семашко навсегда связать свою судьбу с революционной борьбой русского народа за светлое будущее, за свержение ненавистного ига царизма”.

     Село Ливенское находится под Ельцом недалеко от села Слепуха, где было имение Андрея Николаевича Колобова. Но в какой “семье учителя” в деревне под Ельцом мог родиться Семашко? В середине прошлого века все образование в деревнях осуществлялось либо в церковно-приходских школах, либо в частных школах для крестьянских детей, подобных той, что организовал в своем имении Евгений Ильич Гринев. Скорее всего, наш пламенный революционер происходил из дворянской семьи, но пытался скрыть это, поскольку дворянское происхождение не способствовало занятию высокого положения в иерархии нового революционного общества. Какая степень родства могла быть между ним и Лидией Андреевной? Разница в возрасте у них была всего 11 лет, так что они могли быть какими-нибудь кузенами. Так или иначе, но бабушка говорила, что когда в 20-е годы Н.А.Семашко бывал в Ельце по делам здравоохранения, он заходил, якобы, к Тарасовым и в очень “недружественной” форме предупреждал Лидию Андреевну, чтобы она к нему ни за какими советами не обращалась и вообще не пыталась как-либо проявлять их родственных связей. По-видимому, он старался не афишировать либо свое дворянское происхождение, либо даже простые родственные отношения с “бывшими” — социально чуждыми элементами. Во всяком случае, такое общение не могло прибавить Лидии Андреевне уверенности в стабильности социального положения семьи в этом “новом” обществе.

     Не прибавляет симпатии к нравственному образу нашего знаменитого дальнего родственника не только воспоминания бабушки, но также знакомство со статьей Н.А.Семашко 1948г. «Советская биологическая наука и здравоохранение”, где он с большой убедительностью доказывает «огромное принципиальное значение для советской медицины и идейного воспитания медицинских кадров доклада академика Лысенко “О положении в биологической науке” — в науке, очень близкой к медицине». И далее он призывает: “Мы должны разоблачить и разгромить идеалистическое направление в советской медицине”. (Советское здравоохранение, 1948 г. №5). Приближенный к высшим эшелонам власти, он не мог не знать, что означали в то время призывы “разоблачить и разгромить”.

      Трудно себе представить, чтобы такой образованный и эрудированный человек, действительно большой ученый, редактор Большой медицинской энциклопедии, мог искренне поддерживать лысенковский маразм и не осознавать его последствий. Возможно это также было одним из способов самосохранения уже старого, 75-летнего человека, в условиях сталинского мракобесия послевоенного времени. В 1928 году в Тарасовском доме появился Иван Григорьевич Сильвестров. Познакомил его с этой семьей его брат Василий, работавший в это время агрономом в Становлянском районе и друживший с Ильей Евгеньевичем, директорствовавшим тогда в Трегубовской школе. Школа эта была построена и организована в начале века как церковно-приходская священником Трегубовской церкви Григорием Федоровичем Сильвестровым, моим дедом, умершим в 1914 году и оставившим большое семейство, жившее в построенном им большом доме при церкви.

Илья Евгеньевич Гринев.

В доме Сильвестровых и жила молодая учительница Олечка, где ее по-матерински опекала мать Ивана Григорьевича - Александра Васильевна, моя бабушка, и прочила в невесты своему сыну Ивану. Ольга и Иван были хорошей парой, и в 1929 году они поженились. В их сближении большую роль сыграла и Лидия Андреевна, с которой после первого знакомства у Ивана Григорьевича завязалась искренняя духовная дружба.

Ольга Тарасова и Иван сильвестров. 1929 год.

Он тогда только что окончил Московский электротехнический техникум и работал на Елецкой электростанции, а жил со своей старшей сестрой Евгенией Григорьевной, которая работала агрономом и снимала комнату в доме № 26 по улице Покровской (теперь ул. 9 декабря), расположенном совсем недалеко от Тарасовского дома. Тетя Женя потом вспоминала, что когда Ивана долго не было дома, - считалось, что он гуляет с Олечкой, а он возвращался и говорил: “А я весь вечер разговаривал с Лидией Андреевной, какая интересная и образованная женщина!”. В это время его привлекали, наверное, интеллект и духовность Лидии Андреевны, и впоследствии, на протяжении всей жизни бабушки в нашей семье, мы были свидетелями его неизменного сыновнего отношения к ней. Большую роль в последующей судьбе Тарасовского дома, уже в бытность Ивана Григорьевича, сыграл их хороший

знакомый, известный и уважаемый елецкий адвокат Николай Николаевич Володин. Его сестра Людмила Николаевна, старая дева, работала раньше в Тарасовской школе и дружила с Лидией Андреевной, так что с Володиными, Николаем Николаевичем и его супругой Лидией Васильевной, Тарасовы дружили семьями.

Семья Сильвестровых-Тарасовых.1933 год. Лидия Андреевна - в первом ряду в кожаной “летческой” шапке.

Узнав о сдаче Лидией Андреевной семейного дома Горсовету Николай Николаевич убедил ее и Ивана Григорьевича, который теперь уже был главной мужской опорой в доме, в незаконности этой акции и, как юрист, помог в этом деле - написал заявление в суд, в результате чего Горсовет отменил решение и дом был возвращен в собственность всем наследникам - Лидии Андреевне, ее дочери Ольге и сестрам мужа Елизавете Васильевне (умерла в 1934 году) и Надежде Васильевне (умерла в 1936 году).



К оглавлению Следующая глава
1