АНГЛО-ШОТЛАНДСКИЙ СОЮЗ Сознаюсь без ложной скромности: умение рисовать к числу моих дарований не принадлежит. Тем более странно, что на скучных школьных уроках — особенно на истории, это был наискучнейший предмет, целиком посвящённый выявлению выдающейся роли пролетариата в таких и сяких событиях — я рисовал. Композиции ни мастерством, ни разнообразием не отличались. Основной сюжет — осада крепости. Пушки, взрывы, султаны дыма и человечки, беззаветно лезущие на укрепления и вверх тормашками летящие вниз. В каждом рисунке непременно доминировал донжон с зубчатым бастионом и узкими бойницами того английского типа, какой мы, мальчишки, вынесли из описаний в романах Вальтера Скотта и иллюстраций к ним. С трудом сдерживаю желание начать описание поездки в Великобританию с Вальтера Скотта и вообще с Шотландии, где мы провели в общей сложности сутки. Одни сутки из десяти определили настроение поездки? Cамому странно. Но, чтобы передать это чувство, приходится обуздать себя и хоть несколько слов сказать об Англии. АНГЛИЯ Что мы знаем об Англии с детства? Робин Гуд, твеновский (странно, да?) король Артур, романы Скотта и Диккенса, Сити, Шекспир, Тауэр, заговоры, короткая революция, реставрация, паровые машины, паровоз и пароход, луддизм, чартизм, войны с Наполеоном (империя проигрывала сражения, но выигрывала войны), викторианская эпоха, романтика морей, Киплинг, пуддинг, британский лев, британская невозмутимость... Пуддинга мы не ели. Худшее из того, что мы пробовали, был имбирный хлеб в Озерном крае, на подъезде к Шотландии. Английская кухня под напором эмигрантов со всей планеты подверглась, видимо, значительным изменениям. Как, вероятно, и всё остальное в Англии. В остальном мы попросту не имели критерия для сравнения. Но, бродя по Лондону, вспоминали и Диккенса, и викторианскую эпоху, и романтику морей. Имперский город — вот чувство, которое охватывает даже после Рима, Парижа, Вашингтона. Архитектурное величие умеряется толпой, разношерстной и шумной. На Трафальгарской площади ещё, правда, не разит мочой, как на Монмартре, но акробаты на роликах и этих, как их там, самокатных досках, предусмотрительно защитившись наколенниками, шастают, вписываясь между прохожими с миллиметровым зазором. Кто эти акробаты, чем живут? Вокруг туристы со всей земли. У подножья Нельсона мы встречали людей из России, они учатся в Лондоне новым для страны профессиям аудиторов, стряпчих... На Чаринг-Кросс столпотворение — не пробиться. Толпа у кинотеатра "Эмпайр" забила все прилегающие улицы. В кинотеатре в видах благотворительности давалась премьера фильма, и на неё вместе со звёздами экрана явился его высочество принц Уэлльский и другие члены королевской семьи. Выражение лиц молодых лондонцев дало нам понять, что в их глазах принц Чарлз вовсе не незадачливый наследник престола. Мы поинтересовались, популярен ли принц в Великобритании так же, как в Лондоне. "Да, мы любим его",— без обиняков ответили молодые люди, по виду студенты. Мы пришли на Чаринг-Кросс вторично, чтобы увидеть его чинным, каким он предстаёт в описаниях Голсуорси. Увы, его больше нет, как нет ни былого Парижа, ни ремарковского Нью-Йорка. Толпы молодых и немолодых людей, преобладающие прогулочные позы – в обнимку. Работают ресторанчики, где подают на бумажных тарелках и едят пластмассовыми вилками. Молодёжь здесь свободного, так сказать, покроя. Чуть пониже, на Пикадилли-сквер, вокруг крылатого Меркурия, собирается молодёжь студенческого толка. Стиль здесь более вдумчивый, а манеры менее развязны. Стоят и сидят группами, беседуют тише, да и ресторанов меньше. А ещё чуть ниже, ближе к парламенту и Темзе, темно и пусто. Подлинный Лондон можно увидеть, лишь когда город пустеет. Тогда проступает в нём средневековое, имперское и, наконец, военное. Последнее угадывается по массивам, встроенным в сердце старого Лондона. Тогда только понимаешь масштабы разрушений. "Именно старые леди на моём пути от Чешема к автобусу, которому предстояло доставить меня к Военному Кабинету, есть то, что я буду помнить всегда. Они сидели на своих ступеньках на маленькой площади, сохранившейся со времен Чумы (В 1665 году Лондон был опустошён чумой, завершившейся остановившим её грандиозным пожаром 1666 года. — П.М.) и громко удивлялись, будут ли они сидеть здесь следующим утром... Эти старые леди доказали: что бы ни произошло в минувшую тысячу лет, именно этот час был лучшим часом Британии. Это мимо их поредевших, но не дрогнувших рядов проезжал Георг IV, когда моряк, потерявший и дом, и всех, кто был ему дорог, крикнул: "Вы великий король!" — "Вы великий народ",— ответил король Георг". Так написал об этом в иллюстрированной книге о Лондоне писатель Бензил Бэтчелор. До сих пор мы как-то не вполне отдаём себе отчёт, что Англия и Франция объявили войну Германии, будучи к войне практически не готовы, не выбирая для этого удобного момента, чтобы защитить, на римский манер, подвергшегося нападению союзника — Польшу. Позволю себе краткое нелирическое отступление в связи с недавним празднованием 50-летия высадки в Нормандии. С российской стороны последовали тогда горькие упрёки в неупоминании того, что как раз в это время на Восточном фронте развивались операции, отвлекшие едва ли не все силы немцев и сделавшие в конечном итоге успешную высадку союзников возможной... и так далее. Это верно. Однако, с другой стороны, какие бы драматические эпизоды холодной войны ни показывало американское телевидение, нигде не упоминается о том решающем факторе, который, словно подпорная стенка, стоял за американской внешней политикой и придавал ей такую уверенность в каждом её шаге. Этот фактор — безоговорочная поддержка Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии. Лично мне игнорирование этого фактора кажется куда болльшей бестактностью, чем игнорирование СССР при праздновании успеха какой-то большой, но, в конце концов, просто одной из операций Второй мировой войны. Что стоила поддержка островного королевства в условиях термоядерной войны? Один залп — и на всех британских островах вскоре не осталось бы ничего живого. И в этих условиях крохотный островной авианосец у берегов Европы непреклонно заявляет, что не останется в стороне от конфликта и свой единственный залп сделает, разумеется, без промаха? О, это немало. Притом, что слово британское верно, традиции живы, а принципиальность ценится выше всех прочих достоинств. Не эта ли принципиальность удерживала советских лидеров от более крутой агрессивности в их европейских посягательствах? С 7 сентября 1940 года Лондон подвергался систематическим бомбардировкам. Юнкерсы, Дорнье, а позднее Фау сносили кварталы столицы. Именно в первый день был миг, когда могло показаться, что дух города сломлен: ночные истребители не поднялись в небо, и даже зенитные орудия молчали. Но уже днем или двумя позже безнадёжно неравноценная атакующим зенитная артиллерия упорно огрызалась — и лондонцы стояли на улицах, наблюдая это, словно фейерверк — — единственные, возможно, пострадавшие в этой канонаде. Война... Общее в нашей жизни... Тем более ошеломил меня прекрасно исполненный плакат в туннеле платформы метро Пикадипли-Серкус: бесноватый фюрер в коричневой униформе с красной нарукавной повязкой, стоящий в полуанфас, презрительный и надменный антихрист, а вокруг портрета текст под заглавием: "Без Военного Кабинета Объединённая Европа настала бы намного раньше". "В то время, как гитлеровские армии стояли на берегу Ламанша, ожидая команды реализовать идею "Ein Volk, ein Reich, ein Fuhrer" (Один народ, одна нация, один лидер), наши собственные лидеры находились под землей на глубине 10 футов. В бункерах правительственного здания на Уайт-холл Cabinet War Room предоставила Черчиллю и его правительству убежище, из которого они руководили военными операциями и защищали свободу своего народа. Несмотря на все усилия Люфтваффе, военная комната осталась недосягаема... 24 часа в сутки в картографической комнате штаба небольшая группа офицеров спокойно руководила отчаянной борьбой Европы. С помощью обычных цветных карандашей и ниток с кнопками они планировали постепенное поражение гитлеровских армий и возвращение свободы в Европу, безжалостно объединённую под знаком свастики. Cabinet War Room сыграл решающую роль в поражении Гитлера и формировании современной Европы. Что бы вы ни думали по поводу Объединённой Европы, вы, по крайней мере, живёте не в той, какую имел в виду Гитлер". Объявление оставило чувство скрытого ехидства. Авторы текста явно отвергают гитлеровский вариант объединения, но что-то в их тоне намекает на весьма условное, скажем, приятие осуществлённого варианта Объединённой Европы. Зато возникла попутно другая мысль: в какой мере британская военная комната участвовала в выработке прославленных решений Ставки Верховного Главнокомандования СССР? Великобритания — гигантская империя, привыкшая вести согласованные военные операции одновременно на нескольких континентах, виртуоз стратегического планирования, магистр снабжения на глобальном земном плече, мастер политической игры с вовлечением разнообразних сил, дирижировавший религиозными и национальными движениями и нередко запускавший их в тот единственный момент, когда это позарез было нужно. Что видели со стороны и сообщали своему правительству для передачи СССР великолепные британские стратеги, не задетые по счастью "великими" чистками 36—41 годов? Кто на самом деле подсказал идею Сталинградской наступательной операции? Ведь даже простое выражение мнения о её целесообразности безмерно усиливало позиции предложивших ее, согласно современной советской хрестоматии, Василевского и Жукова. Какова доля участия союзников в планировании десяти "сталинских" ударов? (Вона когда великий вождь наш раздухарился и снова замелькал на полосах газет...) Вопросы, вопросы... Спекулятивные, притом. Возможное направление поисков. Хотя, если честно, не думаю, чтобы не только наше, но и грядущие поколения раскопали надёжные ответы на эти вопросы. Впрочем, они возникли под занавес, по возвращении в Лондон после четырёхдневной поездки по Великобритании. Мы так и не увидели знаменитых Лондонских туманов. Оставалась надежда на туман в Эдинбурге. Погожим летним утром наш экскурсионный автобус покинул Лондон и двинулся на северо-запад. СРЕДНЕВЕКОВЬЕ Оно, английское, поражает сохранностью. Даже развалины больше не разваливаются и стоят в чудной сохранности до сего дня. Тому причиной капитальность британского строительства. Развалины словно зафиксированы в том состоянии, до какого их развалили много веков назад. В частности аббатства. Англиканская церковь боролась с католической при поддержке английского правительства, так что игра, сами понимаете, была в одни ворота. Средневековые впечатления начались в Лондоне с Тауэра, разнообразного, странного, жуткого в преданиях старины и солнечно—гостеприимного при нашем посещении. Впрочем, казнили там и в солнечные дни. Всякий труд должен быть оплачен, и жертве, как лицу наиболее заинтересованному, предлагалось оплатить услуги палача: оказывается, отделить голову от тела можно одним ударом, двумя и так далее. Отделённую так или иначе голову водружали на пику и ставили на Тауэр-бридж, где она сгнивала и в свое время сваливалась в воду, между тем как обезглавленное тело сразу после казни швырялось в воду и через так называемые Ворота предателей выпускалось на волю, в Темзу. Обо всём этом тауэрский гид в красном с чёрным зловещем одеянии, особа, удостоенная стола и жилища в этой одной из нескольких официальных королевских резиденций, поведал нам со смаком и широкой злорадной улыбкой. Незабываемо посещение Виндзора. Замок был заложен Вильгельмом Завоевателем сразу после вторжения в Англию в 1066 году. Замок, архитектурно отшлифованный веками, великолепен. Очарователен и сам средневековый Виндзор у стен дворца, улицы и толпы туристов со всех концов земли. Но Виндзор стал последним средневековым впечатлением поездки. Первым был шекспировский Стратфорд с его игрушечными шлюзами на Эйвоне. Пряничный город, приятный во всех отношениях, вот только зелени маловато. Масса дорогих и недорогих магазинчиков, торгующих одеждой, обувью, продуктами и не в последнюю очередь шекспировскими сувенирами. Я не очень верю в то, что шекспировские пьесы написаны актёром Уильямом Шекспиром — англичане уже в те времена были большие лукавцы и мастера розыгрышей,— и не купил шекспировских сувениров, а вместо этого в домике, где родился Шекспир, приобрёл генеалогическое древо британской короны. Стратфорд поразил не архитектурой: север Франции и юг Англии почти неотличимы. Поразила нас ухоженность любого кусочка земли и масса цветов, чего мы не видели, например, в архитектурно схожем французском Руане. Правда, Руан на порядок больше, следовательно, и цветы, и чистота там стоят на порядок выше... Из Стратфорда мы двинулись дальше на север, где я допустил непростительный репортёрский гаф. Надо сказать, что в автобус в этот первый день путешествия я сел с чисто эмигрантским проворством, которое оправдывал интересами читателей НРСлова,— на первое сидение сразу за водителем, что открывало передо мной возможность фотографировать панорамы. По пути из Стратфорда в Честер нас измучили непрерывные дорожные работы: старая Англия совершенствует дороги в интересах тех, кто пойдёт за нами тем же путём. Образовался пыльный хвост траков, автобусов, легковых машин, я потерял бдительность и нарушил первый закон фоторепортёра: держать камеру наготове. В результате, когда глазам моим открылся изумительный шлюз на какой-то речонке с высоты буквально птичьего полёта, я думал невесть о чём. Пока я откапывал свой "Найкон", засунутый в сумку, совался к окну, примерялся, шлюза след простыл. Я успокаивал себя тем, что, ну, не последний же это шлюз в Великобритании. Представьте, он оказался последним. Такого чуда и с такой эффектной точки и в таком выгодном освещении, почти против солнца, так что вода блестела, складки берегов подчёркивались рельефными тенями и ничто не стояло между объектом и объективом, я более не встретил. Далее был Честер — тюдоровский город, с улицей, идущей по городской стене, с эффектной ратушей и старым собором, в котором есть нефы, построеные задолго до прихода норманнов. Забегая вперёд, скажу, что ещё более нетронутое средневековье мы видели на обратном пути из Шотландии — замок Бельвуар в Линкольншире, несомненный идеал детских моих художеств и, в особенности, великолепный Йорк, по словам нашей гидесы, лучший сохранившийся средневековый город в Европе. На Йорк нам дали около часа, но и этого хватило, чтобы понять, что вдохновило переселенцев назвать Новым Йорком поселение на острове Манхэттен. Не намного больше времени было у нас и в Кембридже, чтобы понять, чем вдохновлялись строители американских университетов. Наутро мы двинулись дальше на север, в Озёрный край — юго-западный и, кажется, мирный форпост Англии перед Шотландией, поскольку вторжения, если я ничего не перепутал, происходили обычно через Нортумбрию — восточную часть острова. Озёрный край — это округлые или скалистые холмы вокруг тихих озёр, сенокосы, аккуратные домишки по склонам, ручьи у обочин дорог и бесчисленные овцы на склонах, дисциплинированно отращивающие шерсть на славящиеся по всему свету шотландские пледы. Сено скатано в цилиндры метра полтора диаметром и такой же высоты, иногда цилинды эти затиснуты в чёрный полиэтилен так плотно, как иная дама прежних времён в корсет. Тихий городок Грасмир в Камбрии, в Озёрном крае, состоящий из единственной игрушечно-чистой улицы с магазинчиками и лавчонками с колокольчиками над дверями (там-то и прельстились мы имбирным хлебом, брррр!), на улице высокая призматическая башня с курантами, сложенная невесть когда из громадных камней — то ли укрепление, то ли церковь, то ли ратуша, — размеренный быт, прославленный английский газон, расстеленный на весь окоем. Речонка с ярко-коричневой водой тихо журчит, над нею терраса, дом не кричащий, но добротный и несомненно удобный, и хозяин, покуривая, читает газету, изредка и незаметно поглядывая на притихших американских туристов, бродящих в каких-то двадцати ярдах от него... Но довольно покоя, он нам только снится. (Вот уж, уверен, обитатели Грасмира не знают этой расхожей фразы...) Неумолимое расписание компании "Глобус" и собственное нетерпение гнали нас дальше, в Эдинбург, до него и оставалось-то всего ничего. КОРОЛЕВСКИЙ ЭДИНБУРГ ЭДИНБЕР — так это говорится с резким ударением на первом слоге и беглом произнесении остального. Автобус вдруг ворвался в самый центр города, мы вышли, и на миг исчезло ощущение реальности. Думаю, это нормально, если мечтаешь о чём-то двадцать лет и не больно рассчитываешь на осуществление. Из точки, куда нас подвезли, мы прошли сто шагов до пересечения с улицей Принцев — и стали. Я сказал "А!" и остолбенел. Город открылся, разверзся, вознёсся — — — — — — — — перед нами, под нами, над нами, — в трёх уровнях. Направо улица Принцев, налево Ватерлоо-плейс и Кэлтон-хилл. Прямо перед собой, на переднем плане, в арке чего-то помпезного, до черноты закопченного, а по размерам и очертаниям напоминающего готический собор с колючим шпилем в центре и четырьмя пониже по углам, белоснежный и печальный мраморный Вальтер Скотт в кресле с собакой, на шее которой лежит его рука. За ним парк на дне осушенного озера и там же вокзал Уэйверли. А дальше, на вулканическом базальте, на сейсмическом разломе повис неслыханной красоты и суровости Старый Город с Замком на правом, совершенно уже неприступном выступе высокого плато... Некуда было идти с этой точки. С неё надо было возноситься. При этом идеальном условии горизонты раздвинулись бы и перед потрясённым зрителем, при наличии должного освещения — а оно было, солнце не подвело нас и на этот раз, — стали бы разворачиваться поразительные перспективы, некоторые я увидел на другой день со стен Замка. Лондон помпезен, богат и неописуем в силу гигантских размеров. Эдинбург в большей части своей и благодаря дерзкому расположению на потухшем вулкане доступен глазу, беден, суров и — Боже правый! — рвётся из любого увидевшего его, как поэма. Город первоначально, до VII века, назывался Данэдин, что по-кельтски означало "крепость на склонах гряды". Так он и стоит, Эдинбург, на параллельных грядах, соединённых улицами, названия которых заканчиваются словом "мост" (бридге9э Вознесение в той позиции, в которой я стоял, не в силах двинуться с Принсэс Стрит, лицом к Вальтеру Скотту, позволило бы наблюдателю увидеть прямо перед собой весь Старый Город с бросающимися в глаза шпилями церквей, в особенности же короной церкви Сект Джайлз, Замок справа и мрачный вулкан Трон Артура слева. Внизу, перед Старым Городом, бархатная лощина парка на дне осушенного озера Нор Лох с громадными деревьями по склонам и живописными группами гуляющих или сидящих на траве туристов. Повернув голову направо, вы увидите нечто вроде моста, насыпную дамбу Маунд, с классическими колоннадами Королевской академии художеств и Национальной галлереи Шотландии. Повернув голову налево, вы, возносясь, увидите теперь уже на уровне глаз величавые ансамбли Кэлтон-хилл: высокую каменную башню, похожую на перевёрнутую подзорную трубу, памятник адмиралу Нельсону, и чуть левее Национальный монумент, самый знаменитый из всех памятников Кэлтон-хилла — поставленные в ряд восемь дорических колонн на каменном подиуме, перекрытые незавершённым антаблементом,— начатый в 1826 году и никогда не оконченный памятник бестрепетным шотландцам, павшим в наполеоновских войнах. "Гордость и нищета Шотландии",— написал об этом памятнике его автор, один из чудо-строителей Эдинбурга Уильям Плейфер. Наконец, в своём вознесении над городом, вы увидите гладь залива Фирт оф Форт со скалистим островом, похожим на гребень скрывающегося под водой доисторического чудовища, о каких и доныне ходят легенды . За спиной остаётся новый город, вернее, два новых города — два чуда градостроительства с цепочкой квадратных, круглых и овальных площадей и с фасадами, решётками и фонарями такой классической строгости и такой немыслимой красоты, какая как-то даже и не пристала обыкновенной городской "квартирной" жизни. Город до недавнего времени отапливался дровами и углем, и не зря заслужил кличку "Старый дымокур". Эти закопченные до черноты фасады, на очистку которых попросту нет средств, завершают картину гордой шотландской бедности. Передаёт ли мое описание дух города? Едва ли. А расписывать хотелось бы. Гарантии дать не могу, но постараюсь заткнуться, тем паче, что Эдинбург, хоть и феномен, всё-таки не народ Шотландии, а всего лишь его жилище. А народ — это история, и история Шотландии меня потрясла. Особенно в контексте современности, когда борьба за независимость стала зловещим символом эпохи и все торопятся разодраться и разбежаться, тогда как, на мой взгляд, единственный путь выживания — объединение в суровом равенстве. ШОТЛАНДИЯ Нашего гида по эдинбургскому туру звали, конечно, Малькольм. Естественно, он был в традиционном шотландском килте, элементом которого является всем известная юбочка. А ещё накануне, исхаживая вдоль и поперёк Эдинбург, мы случайно видели, как наклонился уличный волынщик, и убедились, что честный горец не носит трусов... Малькольм занял в автобусе место нашей гидесы и зычно с нами поздоровался. Без всяких вступлений — время экскурсии дорого! — он стал расказывать о Замке, склочнице — помилуй Бог её душу — Марии Стюарт и связанных с маршрутом достопримечательностях славнейшей улицы Старого Города — Королевской Мили, протянувшейся от замка до дворца Холирррруд (копирую произношение Малькольма). С глубоким удовлетворением испытал я, наконец, стыд за американцев: две дамочки из нашей группы продолжали как ни в чём ни бывало беседовать прямо под носом у Малькольма, за что и удостоились его безжалостной выволочки. Этот бородатый, прямой, суровый, ироничный и зычноголосый человек поверг меня в смятение уже через несколько минут после начала экскурсии: в его описании хладнокровные и храбрые англичане, наши благородные союзники во Второй мировой войне, выглядели народом трусливым и подлым. Потому лишь, что англичане идут в атаку в штанах и под огнём иногда ложатся, а шотландцы в юбках и ложатся лишь мёртвыми? Одно несомненно: у двух братских народов за годы совместной истории накопилось немало претензий друг к другу. "Пришёл король шотландский, безжалостный к врагам, погнал он бедных пиктов к скалистым берегам... на вересковом поле, на поле боевом, лежал живой на мёртвом и мёртвый на живом..." Это тоже из детства. Пикты — одно из коренных племён Шотландии. Они так изводили римлян, что те оставили попытки колонизировать Каледонию (древнее название Шотландии). И более того: чтобы не лишиться завоёванного и оградить себя от набегов, построили каменную стену через весь остров, остатки её мы видели и теперь. В 5-6 веке из Ирландии стали переселяться племена скоттов, от них и название пошло — Шотландия. Туда же англо-саксами была оттеснена значительная часть бриттов. Селились здесь и англы. Всё это смешалось, не обязательно заговорило на одном языке, но как-то общий язык нашло и стало Шотландией. Шотландский король Малькольм III признал себя вассалом Вильгельма Завоевателя. Но со временем этого показалось мало. Двести лет спустя Эдуард I объявил себя сюзереном Шотландии и ввел свои войска. Восстание шотландцев было жестоко подавлено. Спустя десяток лет началось восстание Роберта Брюса, который был объявлен королём. Англия признала независимость Шотландии, но английские лорды сохранили право собственности на дарованные им в Шотландии земли. Почти две с половиной сотни лет прошли относительно спокойно. (Какого рода было это спокойствие станет ясно, если сказать, что в 1513 году, при очередной войне с Англией, в битве при Флоддене в Нортумбрии погиб и король Джеймс (Яков) IV и "весь цвет шотландской нации". Тем не менее, претензии англичан и шотланцев друг к другу в этот период можно назвать умеренными. Вдруг реформация и свержение католички Марии Стюарт, каковая, не столь уж невинная овечка в шотландском поле, убийца собственного хоть и мерзавца, но мужа, Дарнли (Дарнлея по русской традиции) этакая XVII века Лорена Боббит, бежит, куда физически добраться может, в Англию, и отдаётся под защиту королевы Елизаветы I. По истечении двух десятков лет, потеряв терпение от непрестанных интриг отдавшейся ей под защиту королевы Шотландии, Елизавета казнила её. Однако по смерти бездетной Елизаветы Джеймс (по русской традиции Яков) VI, король Шотландии и сын Марии Стюарт, был коронован на трон Англии под именем Джеймса I и объединил оба королевства личной унией. Вот этот-то прецедент и стал главным поводом для Английской революции 17-го века, ибо, вступив на трон Англии, следующий Стюарт, Карл И, презрев печальный опыт бабки-католички, решил заставить Шотландию молиться по англиканскому образцу. Началось восстание. Подавляя его, Карл потерпел поражение. Королевская власть пошатнулась. Король оказался втянут в борьбу с Долгим парламентом. Сперва шотландцы были на стороне Парламента. Затем, в обмен на тайное согласие короля сохранить в Шотландии пресветерианство, обязались поддержать Карла в его борьбе против английской революционной армии. Шотландская армия вторглась в Англию и была разбита Кромвелем, который в свою очередь вторгся в Шотландию более удачно и взял Эдинбург. Карл был обвинён в государственной измене и казнён. Оливер Кромвель был провозглашён лордом—протектором пожизненно. После его смерти англичане проголосовали за восстановление монархии. (Естественно, к голосованию были допущены не все, достигшие совершеннолетия...) Английская буржуазная революция завершилась. Ни сожжённых имений, ни перевешаной аростократии, ни запустения крестьянских хозяйств... Жили же люди... Между тем внутренние распри, неизбежные в любом движении, побудили шотландский парламент желать единения с Англией, реставрировавшей монархию. В 1707 году парламент Шотландии проголосовал за самоупразднение (временное! см. ниже!), Шотландия и Англия соединилась на вечные времена в новом королевстве под названием Великобритания. Пресвитерианская церковь сохранилась. Так состоялась уния Англии и Шотландии. И начались несправедливости. Да какие! Такие, что в 19-20 в.в. из Шотландии эмигрировало свыше 2 миллионов человек. Это треть нынешнего населения страны. До сих пор Шотландия в промышленном развитии значительно отстаёт от Англии. Конечно, английский язык доминирует. (Надеюсь, никто не сомневается в том, что шотландский язык не только существует, но и куда существеннее отличается от английского, чем, например, украинский от русского). Поражённый этой мыслью, я уставился на Малькольма-гида, едва слыша теперь его объяснения: а вдруг и Шотландия, как Украина?.. Боже правый, у них к тому куда больше оснований! И убитые короли, павшие вместе с цветом нации, и дискриминация в развитии хозяйства, на что Украина уж никак пожаловаться не может, и тысяча лет преемственной истории... В трех шагах от меня с раскатистым шотландским "ррр" Малькольм рассказывал о шотландской легендарной скупости, порождённой такой же легендарной бедностью, о "часовой" пушке (стреляет не в полдень, в час дня — всего один выстрел!), о замке и его Национальном военном памятнике. Экскурсии сюда не заходят: в Национальном военном памятнике должна царить тишина. Объяснения заканчиваются на пороге. Часовня состоит из Зала почёта и Святилища. В Святилище пол вспорот базальтовой скалой, на которой построена часовня. На скале, на плите из зелёного камня, стоит ларец с фигурами коленнопреклоненных ангелов по углам. В ларце имена шотландцев, погибших в Первую мировую войну. Зал почёта разбит на отсеки, каждый посвящён памяти одного из шотландских полков. Приспущены знамёна. На каменных постаментах вдоль стен лежат книги с именами шотландцев, погибших во Второй мировой войне. Не забыты даже погибшие животные, бессловесные существа, служившие людям. Вот уж действительно — "Никто не забыт"... Триста тысяч шотландцев пали в двух мировых войнах. Я привёз с собой оловянного солдатика. Это волынщик в короткой юбочке и с пледом через плечо, в традиционной и поныне существующей форме шотландской армии. Оружия на нём нет, и трусов честный горец не носит. Эти безоружные волынщики ещё на полях Ватерлоо мерным шагом ходили в атаку впереди колонн рядом с офицерами за интересы Великобритании. На пулемёты в Первую и Вторую мировые войны. Дискриминируемые, бедные (средний доход шотландца и теперь ниже английского), гордые, утверждавшие себя храбростью, по сравнению с которой даже английская доблесть кажется математическим расчётом... В Замке я засмотрелся на сержанта, обходившего с разводящим караулы (дамочки всего мира липли к нему, прося сфотографироваться на память, и я не удержался чтобы не сказать парню, что его фото обойдёт планету), и думал: неужели всё было напрасно? неужели кровь, пролитая за общее дело, и здесь, на Британских островах, как и во многих других местах земли, предана будет ради того, чтобы выгородить забором из общего поля свой неизвестно на что обречённый клочок? В бумажнике моём лежал шотландский фунт. Да, он равен ангпийскому фунту и так же не глядя принимается по всей Великобритании и, наверно, Северной Ирландии. Но он существует! Парламент Шотландии распущен почти три сотни лет назад — но все помнят, что временно! Какое мне дело до Англии и Шотландии? Не знаю. Мне было больно. Когда тур был завершён и у замка Холируд, у подножья мрачного Трона Артура, мы прощались с Малькольмом, я спросил: — Вы знаете, у вас свои разногласия, но для нас, жителей Земли, вы неделимы, как сама Земля. Неужели вы позволите своему королевству распасться так же пошло, как распался Советский Союз? Пожимая мне руку, Малькольм притянул меня к себе и, подмигнув, сказал: — Мы и впредь будем задавать им трепку лишь на футбольных полях. Как понимают народы, до каких пределов можно доходить в защите своего суверенитета? И откуда черпают они такое величие? ВАЛЬТЕР СКОТТ Великий шотландец Вальтер Скотт писал на английском в отличие от великого шотландца Роберта Бернса, писавшего на шотландском. Кто из них более велик? А народу безразлично, народу нужны все его писатели, как оркестру музыкальные инструменты. Поэта и писателя Вальтера Скотта представлять русскому читателю нет нужды, он представлен многочисленными публикациями – как отдельных произведений, так и собраний сочинений. Но не все знают о двух других ипостасях великого шотландца — о Вальтере Скотте-гражданине и Вальтере Скотте-труженике. Вальтер Скотт родился в 1771 году в Эдинбурге. Со времени образования государства Великобритания короли, путешествуя, не посещали Шотландии. Этот недостаток внимания оборачивался скудостью ассигнований, замедленным развитием: Шотландия оставалась отсталой окраиной цветущего королевства. Вальтер Скотт, став общенациональным писателем, приложил массу усилий и добился того, что не удавалось многим до него: в 1821 году король Джордж IV посетил Шотландию, пребывавшую в экономическом упадке и покидаемую массой жителей, разбегавшихся по всему свету, а прежде всего в заокеанскую колонию Нова Скотия — одна из провинций нынешней Канады. Потрясённые королевским визитом, жители Эдинбурга установили королю памятник на улице его имени. Именно в результате этого визита (а, может, и в результате установки памятника, но уж за это не ручаюсь) получил Эдинбург средства на строительство — средства столь значительные, что они побудили некоторые горячие умы воздвигать монументы, разумность которых сомнительна с любой точки зрения. Ну, например, вышеупомянутый памятник шотландцам, павшим в наполеоновских войнах, тот, недостроенный, те поставленные в ряд восемь дорических колонн на каменном подиуме, в достроенном виде должен был представлять из себя точную копию (!) афинского Парфенона. Впрочем, основные деньги были всё же потрачены разумно — на виадук над Уотер-оф-Лит (рекой Лит), на перепланировку и строительство так называемого "второго Нового города" с его цепью площадей, соединённых короткими широкими улицами,— Рэндольф-кресент, Эйнсли-плейс и Морей-плейс. Не знаю, где ещё в мире есть такой потрясающий ансамбль. (Ну вот, я же предвидел, что не так просто будет прекратить эдинбургскую тему...) Не знаю, насколько периодичны с тех пор королевские визиты, но столетних перерывов больше не случалось. Впрочем, нынешний принц- консорт, супруг королевы Елизаветы Второй,— принц Шотландский. Что, как мы видели, национальной проблемы всё же не снимает. В 1826 году издатель великого писателя обанкротился, а с ним вместе и сэр — тогда уже — Вальтер Скотт, бывший совладельцем предприятия. Имущество обоих джентльменов было описано и пущено с торгов для возмещения задолженности. В опись имущества, подлежащего продаже, естественно и прежде всего было внесено любимое детище Вальтера Скотта — его имение. Он купил его ещё в 1811 году за 4000 гиней, вложил массу денег, фантазии и сил в его перестройку и даже дал ему новое имя — Аббатсфорд, поскольку когда-то земли эти принадлежали Мерлозскому аббатству. Сэр Вальтер Скотт воспринимал происходившее крайне болезненно. Уже был продан дом в Эдинбурге, которым семья писателя владела на протяжении 24 лет. И тогда он предложил, что возьмёт банкротство на себя одного и подпишет обязательство оплатить как долг, так и ипотечный заём, гонорарами от будущих своих произведений, лишь бы ему оставили его Абботсфорд, имение, в котором родились его дети и умерла жена. Из уважения к имени заслуженного гражданина Шотландии это было ему позволено. И вот тут начался подлинный подвиг во имя собственности. С 1826 по 1832 год Вальтер Скотт написал больше, чем за всю предыдущую литературную жизнь, и, естественно, заработал больше денег. Романы "Вудсток" и "Пертская красавица", девятитомная "Жизнь Наполеона Бонапарта", трёхтомная "История Шотландии" и многое другое. Где-то в 1830 году компания, державшая его ипотечный заем, дала знать писателю, что отныне их договор зиждется на доверии, поскольку компания вполне уверена: популярность Вальтера Скотта так велика, что даже в случае его смерти доходы от продажи уже написанных произведений перекроют сумму долга и обеспечат безбедное существование его наследникам. Так и случилось. Великий романист, видимо, зациклился на своём долге, сбавить рабочий темп даже после столь благоприятного замечания не сумел и умер в результате перенапряжения, едва перевалив за 61 год. Посмертная маска его вызывает тяжёлое чувство. Перед вами лицо бесконечно усталого, доброго и изнурённого тяжким трудом старика. А имение, ставшее музеем Вальтера Скотта, и поныне принадлежит семье писателя, пра-пра-пра-правнучки его до сих пор обитают в доме, он жилой, несмотря на музей, в нём варят, и едят, и чистят зубы на ночь. Иногда пра-пра-пра-пра водят экскурсии, но нашей группе не выпала такая удача. Путеводитель по музею написан пра-пра-правнуком писателя генерал-майором сэром Вальтером Максвелл-Скоттом. Музей Вальтера Скотта достоин особого повествования, но я тем только и занимаюсь, что наступаю на горло собственной песне — несомненно в ущерб ей, зато в интересах достойной газетной краткости. Передать всю прелесть этого места нельзя по той простой причине, что мы были там в пасмурный летний день. А возможны ведь и другие варианты — снежный зимний вечер, летнее солнечное утро, осенний угрюмый дождь... И каждый раз впечатление было бы иным. Очарование Аббатсфорда как раз в том и состоит, что, побывав там в любую погоду, легко представляешь его в любую другую. Но такое описание завело бы меня чересчур далеко, а мой процессор и так уже намекает мне, что я достиг 14-ой страницы... СНОВА АНГЛИЯ Из Шотландии надо было улететь. Из Глазго, например, там большой аэропорт. И попутно посмотреть в Глазго, благо есть на что. И футбольная команда, за которую едва не стал болеть, изменив тем самым родному "Динамо" (Киев),— так она прекрасно играла. Но это было бы чересчур большой роскошью, хотя я и не перестаю надеяться, что когда-нибудь в любом качестве прилечу ещё в эту прекрасную страну. Итак, из Шотландии мы вернулись в Лондон через вышепоименованные пункты — Аббатсфорд, Ньюкасл, Йорк и так далее. Кстати, Ньюкасл назван не был. О нём и речь. Он не внесён в туристские маршруты, и отнюдь не по причине отсутствия памятников. Уже само название города говорит за себя — Новый Замок заложен был Робертом, старшим сыном Вильгельма Завоевателя, в 1 2-ом веке. Есть в городе и 15-го века кафедральный собор Св. Николая, есть и другие достопримечательности. Город, тем не менее, не туристский — по причине высокой преступности. Мы огибали город по скоростной дороге. День был пасмурный, моросил дождь, впечатление от панорамы города было угнетающее — однообразные соты. Жилища горняков обнажённо функциональны. В старом Ньюкасле, конечно, есть что посмотреть. В новом смотреть не на что, больно душе. В благополучной Англии мало кто желал добывать уголь в шахтах. Посему, в отличие, скажем, от Страны Советов, на работу шахтёров принимались соискатели из заморских стран. Они брались за любую работу, так как не привыкли к благополучию. А теперь шахты Ньюкасла закрылись. Трудно сказать, как ведут себя английские горняки, оказавшись в такой ситуации. Конечно, сохранению достоинства помогает, если можешь уверенно насчитать энное число поколений в генеалогическом древе. Но это в теории. А на практике эти люди, а особенно дети их — англичане. Притом не с нашей, эмигрантской, а с английской точки зрения. Они англичане по рождению, по языку — и этого довольно. А работы нет. И не предвидится. Социальную обстановку в Англии сам я судить не берусь, но, по немногим контактам с англичанами, бирюзой и розовостью она явно не светит. Вот там, в автобусе на скоростной дороге, огибавшей Ньюкасл, под монотонную скороговорку гидесы нашей, с гримаской на утомлённом лице бегло дававшей нам обзор экономической географии пересекаемого, некогда цветущего, промышленного района Англии, я вдруг со всей силой понял замечательное ретроградство своего учёного друга Арона Каценелинбойгена, когда он в своём интервью, публиковавшемся в НРСлове в марте прошлого года, столь уничижительно говорил о высшем, как нам всем кажется, достоянии человечества — всеобщем равном избирательном праве. Я смотрел на проносившиеся и уже засоренные пчелиные соты, представлял себе их восемнадцатилетних обитателей, сопоставлял их с сэром Вальтером Скоттом и его наследниками и думал о том, что голоса интеллектуалов, знающих историю и право, или верующих, различающих добро и зло, весят столько же, сколько голоса молодых, нетерпеливых и скорых на руку. Не удивительно, что одно только определение социального прогресса нашего приходило мне в голову: "Позор!" Вечером следующего дня мы с Майей ужинали в маленьком ресторанчике на Юстон-стрит, почти у подножья БиБиСи. Когда, после ужина, мы поблагодарили за вкусную еду, выслушать похвалу позвали шефа. Им оказалась маленькая, немолодая уже и очень бойкая женщина. Она несомненно попользовалась уже некоторым количеством того красного вина, в котором мариновала мясо, но, надеюсь, никому не придёт в голову упрекнуть за это бедную трудягу: был воскресный вечер, что-то около восьми, конец длинной и жаркой недели, и хозяева ресторана с гордостью представляли нам своего трудолюбивого и такого искусного шефа. Её, конечно, звали Джейн. После короткой этнической разборки ("Американцы? Русские? Какие же вы американцы? Вы русские!") разговор пошёл по существу. Наша гордая британка упрекала нас за терпеливое отношение к диктатуре Сталина — действительно затянувшейся, как это теперь очевидно,— и закончила период тем, что декларировала своё право заявить королеве: "Ты не нравишься мне, Элизабет!" Не считая возможным вмешиваться в личные отношения между нашим шефом и королевой Великобритании, мы тем не менее осторожно осведомились, означает ли это, что Джейн против монархии вообще. "О, нет, я роялистка!" — сказала Джейн с таким восторгом и даже слезою счастья в глазах, что в правдивости её ответа не усомнилось бы самое пристрастное жюри. Я вспомнил проезд вокруг Ньюкасла и сказал: — Вы тяжело работаете, а кто-то живёт на пособие... — О-о, много людей живёт на пособие и не имеет никакого намерения работать,— сказала Джейн, и по всему было видно, что такое положение дел она справедливым не считает. — Как же вы позволяете этим людям участвовать в решениях наравне с вами? Ведь вы можете оказаться разного мнения по многим вопросам социального устройства вашего английского общества. Эти люди почти наверное не роялисты, подавляющее большинство из них. Вы кормите их своими налогами, да, но зачем же давать им право голоса? Наша повариха раскрыла рот. Поймав себя на проповедовании рыбам наподобие Антония Падуанского, я свернул политическую свою деятельность в Великобритании, но теперь обращаюсь с тем же тезисом к более сведущему оппоненту — к читателю НРСлова... В самолёте авиакомпании Амэрикэн Эйрлайнз, где нас закормили и напоили до обалдения, я додумался до простого, как ясное небо над головой, заключения: Всё хорошо, пока всё хорошо. И до той поры шотландцы довольствуются тем, что задают англичанам трёпку на футбольных полях. Бедной Шотландии никто не завидует, безработные за пособием в неё не бегут, гордые шотландцы не просят подаяния и содержат себя сами. При этих обстоятельствах Шотландия остается этнически более однородной, следовательно, более устойчивой социально. Она также безусловно и при всех обстоятельствах остаётся роялистской. Теперь представим себе чисто умозрительно иную ситуацию: к власти приходит партия, которая ставят на плебесцит вопрос о государственном устройстве Великобритании, и вышеозначенный плебс, молодой и решительный, голосует за упразднение дорогостоящей фигуры монарха. Уния 1707 года объединяла на вечные времена Англию и Шотландию в королевстве Великобритания… Сечёшь, читатель НРСлова? Так что спеши повидать вышеозначенное королевство. А я добровольно урезаю текст ради прилагаемых фотографий. НОВОЕ РУССКОЕ СЛОВО, |