| Ранним летом 1945 года в ленинградском Доме литератора встретились трое: Михаил Дудин, Аркадий Минчковский и Дмитрий Остров. Три старых друга, три военных корреспондента, три писателя-ленинградца встретились в Ленинграде послеблокадном, все еще голодном, и кинулись друг к другу: "Ребята! Живы! С Победой!" Куда идти – вопрос не возник. Ясно, что вон из этого дома, где стены с ушами. Но, едва засели в распивочной, другой возник вопрос: "Опять по двести с прицепом? в первую встречу после такой войны? Ну, нет! Гонорар – его заработать надо. Конкурс на короткий рассказ! Первая премия двести с прицепом, вторая сто пятьдесят с прицепом же, третья сто без прицепа... "С прицепом!" — взвыл Остров. Триумфаторы согласились. Вытянули жребий, начинать довелось Острову. ("Вечный шлимазл," — прокомментировал сострадательный Минчковский.) Рассказ Д.К.Острова. Ну, не мне вам рассказывать, как в эту голодуху кормились. У каждого было свое воинское подразделение или Краснознаменная часть, о которой он писал очерки и где за прославление оных был желанным гостем. Особенно часто не надоедали, конечно, но, сами знаете, когда кишки подтянет к горлу, тут уж не до гордости. Ну, приходит мне время посетить приписной мой батальон, незадолго перед прорывом блокады дело было, но мы-то о прорыве не знали, нас в самый канун только информировали, а это было где-то за недельку, добираюсь туда попутной трехтонкой, потом и на брюхе, тоже приходилось, ничего не попишешь, а все равно внутри урчало радостно в ожидании пищи, влетаю в штабную землянку, а мне навстречу ординарец комбата Вася, и говорит: "Ой, Дмитро Константиныч, не в добрый вы час. Вы, конечно, сидайте, кушайте себе, вот я тут все приготовил, и спиртное довольствие вот в кружке, только до комбата не ходите, тут у нас такое!.. И СМЕРШ, и все... " – "Да что ж такое, Василий?" – "И не говорить, Длитро Константиныч. – И, шопотом: – Писарь наш батальонный циею ночью убиг до фрицив, да ще и списки батальонные з собою прихватил". Это, ребята, вы сами знаете, какая была напасть – рапортовать СМЕРШу о дезертире в канун наступления, да еще со списками воинского подразделения впридачу. Так что я без лишних вопросов сажусь, тихо закусываю, потом выпиваю, не на голодный чтоб желудок, а дела тем временем крутятся. По шуму чую: какие-то еще дела! Что, спрашиваю, Василий, чего темнишь, что там такое еще, а он мне: "Так что, товарищ майор, у нас не только беглые, у нас и прибуток имеется, один немец циею ночью до нас прибиг". – "Василий, что ж ты за свинья за такая, я о тебе очерк написал с фотографией, ты его домой послал, посылок за геройство наполучал, фотографии от двадцати девок, а мне не даешь послушать, как пленного допрашивают! Я, чай, не фриц, а военкор "Ленинградской правды", я и сам перед СМЕРШем отвечаю..." – "Ладно-ладно, товарищ майор, будь по-вашему, только сидите тихенько, шоб не дай Бох..." – "Нет, я перед ними всеми скакать и петь буду, Вася!" – отвечаю, и он меня впускает в командный отсек, а там в валенках и душегрейке комбат, трезвый, как на страшном суде, ошую переводчик-еврейчик, одесную капитан из СМЕРШа, а перед ними зелено-серый немец, насквозь иззябший, с алюминиевой кружкой в ладонях, кипяток прихлебывает и охотно на вопросы отвечает, как но анкете: нет, извините, не социал-демократ, коммунист я, настоящий, вот как вы, камараден, дважды в лагере отсидел, в сорок первом призван, теперь только и удалось... знаем-знаем, жундит СМЕРШ, какие вы коммунисты, знаем, первую вашу возможность тоже знаем, когда совсем уж припекло, когда поняли, что Гитлер капут... Гитлер капут, закивал тут пленный, даже без перевода. СМЕРШ только рукой .махнул: "Рассказывай, как перебегал, вес по порядку, как готовился, как линию пересекал, как переползал передний край, где что видел, кого встретил..." – Встретил! – переполошился немец, едва переводчик вопрос перевел. – Да, я встретил! Я уже ушел от наших сторожевых постов, уже почти приполз в ваше расположение, как вдруг увидел, что кто-то ползет мне навстречу. Я очень испугался, так как у нас иногда пропадают солдаты в результате поиска ваших разведчиков, и я подумал, не один ли из ваших парней направляется в разведку. Я замер, но он меня уже заметил и тоже замер. Так и лежим. Но ведь холодно, стоит такой ужасный мороз, и мне некуда деться, не возвращаться же назад. Ну, а решил, если ежу нужен пленный, хорошо, я буду пленным. Я приподнялся и помахал рукой. И он мне помахал. Тогда я пополз к нему, но он скользнул мимо. Я подумал и пополз дальше. Больше я его не видел. – Я назвал этот рассказ "Встреча на ничейной земле двух великих патриотов", – с гордостью заключил Остров. – Третья премия, – догадался я. – Третья, – со смехом подтвердил Остров и начал вторую историю. Рассказ Аркадия Мшчковского. Ты всегда был непрактичен, Митя, поучительно заметил он, на передовую на пузе за своими законными ста граммами ползал, очень даже глупо, ты ж писатель, а не фря какая-нибудь, нельзя же так унижать писательское достоинство, а я вот сразу понял что к чему и облюбовал себе не просто батальон, а медико-санитарный батальон. Все тебе приносят прямо на стол, чисто, бело, постелено и на пузе ползать не надо. И спирт не какой-нибудь, а медицинский, прозрачный, как слеза, выдается в чистой мензурке, и его от пуза. И раненые все герои, материал о подвигах чистопробный. И вот приезжаю как-то в медсанбат, а там тоже ЧП, но не как у тебя, Митя, а радостное: вручаются высокие боевые награды. Ты, Митя, опять же повторю, шлымазл и обормот, попадать в такт надо, а не наоборот. – А наоборот – это как? – спросил Остров, но Минчковский не удостоил его ответа и продолжал. Госпиталь только-только отдувался после прорыва блокады, кровавой работы было невпроворот, раненых доставляли эшелонами – искромсанное мясо. Полуживые вперемежку с умершими. Сортировали их здесь уже не так, как на передовой. Там помощь сперва легким оказывали, чтобы поскорее кинуть их обратно в бой, а тяжелых напоследок оставляли, многие помощи так и не дождались, а здесь первыми на операционные столы тащили хрипящих беспамятных, а легким приходилось дожидаться. Дивизия прошла через страшные бои, в батальонах иногда по взводу оставалось, и всю эту изуродованную осколками и изрезанную скальпелями плоть надо было перевязывать, поить, кормить, а души на тот свет провожать. Ну, вот… Награды вручал генерал, командир той самой обескровленной дивизии, к которой медсанбат был приписан. Вручал санитаркам, вытаскивавшим раненых с линии огня. Вручал фельдшерам, под разрывали накладывавший первые шины и повязки. Вручал хирургам и сестрам, сутками не отходившим от операционных столов. Вручал, конечно, и администраторам, снабженцам, днями и ночами суетившимися по госпитальным делам, и шоферам, ездившим по минным полям, и нянькам, ходившим возле раненых, подносившим им питье, уносившим из-под них грязное, утешавшим в смертный час и закрывавшим им глаза, когда все было кончено. А также медаль "За боевые заслуги" вручена была Дусе. Дуся была смазливенькая, хорошенькие голубые глазки всегда широко раскрыты, на губах улыбка, особенно добрая, когда она сталкивалась с молодыми штабными офицерами или лихими ординарцами в надетых набекрень кубанках и увешанных трофейным оружием. Дуся не ходила за ранеными, она что-то делала в канцелярии. Иногда, по вызову, ее привозили в штаб, и там она оказывала генералу некоторые медицинские услуги, массаж, должно быть. Генерал прикалывал ордена и медали к груди награжденных и произносил несколько слов, на что награжденные, в зависимости от военной выучки, отвечали "Служу Советскому Союзу!" или неловко кланялись. Едва касаясь пальцами, генерал молча приколол медаль к высокой дусиной груди, а она грудным голосом сказала: "Спасибо!" Потом слово, как водится, взял политрук и прочувственно говорил о фашистской нечисти, о вечной славе героям, а там перешел на личности и стал перечислять заслуги каждого награжденного – от начальника медсанбата до самой скромной санитарки. Генерал был немолод и грузен. Он с ординарцем и шофером стоял за политруком и курил. Трудно сказать, о чел он думал. О победоносном прорыве блокады? О сроках, назначаемых Ставкой на каждом этапе операции? О том, какой ценой дались эти сроки? Или о немецком офицере, взятом в плен и сказавшем, что накануне к нему пришел измученный фельдфебель и сказал: "Господин обер-лейтенант, солдаты чувствуют себя карательным отрядом. Они устали стрелять в этих детой, не знающих даже, как держать винтовку"? Бог знает, о чем он думал, сумрачно покуривая свою папиросу. Может, и об этих ребятах. Может, и о награде, которую то ли получит, то ли нет. Может, о жене и детях в Ташкенте. Может, о Дусе. Потом и до Дуси дошла очередь, и политрук запнулся: с чего начать перечисление дусиных заслуг перед Родиной? – Дуся, – задушевно сказал он, и генерал усмехнулся за его спиной. – Дуся, – повторил политрук и, так и не найдя ничего, решил не говорить, а спрашивать. – Понимаешь ли ты. Дуся, какая честь оказана тебе Родиной? Понимаешь ли это, Дуся? – Понимаю, товарищ политрук, – пролепетала Дуся и стала пунцовой. – Понимаешь ли, Дуся, – обнадеженный какой-то мелькнувшей у него мыслью и повышая голос, продолжал политрук, – какое доверие оказала тебе Родина, поручив заботу о здоровье армейского руководства в трудный для нашей Родины час? Ты это понимаешь, Дуся? – Понимаю, товарищ политрук, – сказала Дуся уже храбрее, – конечно, понимаю... – А понимаешь ли ты, Дуся, что, как и все мы, ты должна повышать политическую зрелость и боевую квалификацию, чтобы еще лучше выполнять свою ответственную работу? – А как же, конечно, – совсем уж смело сказала Дуся. Тут она даже отбросила "товарищ политрук" и улыбнулась. – Ни хрена она не понимает, – буркнул генерал, бросил окурок и пошел к машине… – Вторая? – догадался я. – Вторая, – радостно подтвердил Остров. – А выпивать договорились лишь по окончании конкурса, что каждый заслужил. И стал рассказывать Миша Дудин. – Понимаешь ли ты, Дуся... – повторил он. – Да... А у меня не было ни батальона, как у тебя, Митя, ни медсанбата, как у тебя, Аркаша... – Ну что ты, Миша, ты нас повыше, – сострил Минчковский. – Ты, небось, на передовую прыгал по рекомендации корпусов, если не армий... – Всяко бывало, и от штабов, и сал по себе. Последней военной командировкой считаю участие в работе приемной комиссии Литинститута. Сидим, все с большими звездами, а входит мальчоночка лет двадцати, на костылях, в офицерской гимнастерке, но уже без погон, хочу, говорит, в Литинститут, фронтовик, танкист, комроты, прошел войну, ранен в голову и ногу под Кенигсбергом, люблю поэзию и неплохо ее знаю. Ну, почитай что-нибудь свое. Он прочел одно, второе, отличные стихи, а сам красавец, брюнет, библейское такое лицо. Как фамилия, спрашиваю. Иона Деген. Ну, читай еще, Иона Деген. Тут он и прочел: Мой товарищ, в смертельной агонии Не зови понапрасну друзей. Дай-ка лучше согрею ладони я Над дымящейся кровью твоей. Ты не плачь, не кричи, ты не маленький, Ты не ранен, ты просто убит. Погоди-ка, сниму с тебя валенки. Нам еще наступать предстоит. Эх, что тут началось! Сурмоновы наши забурились: Елки-палки! Это ж не солдат Красной Армии! Это ж мародер! Пробовал я их унять, гениальные стихи, ну, гениальные, из первых рук, от самой солдатской смерти полученные… Куда там! Лаяли на него, корили, пока парень не посмотрел на них выразительно, сказал: "Штабные шлюхи!", повернулся на своем костыле и ушел. Ушел Поэт из русской поэзии, уж верьте моему чутью, ребята, я-то знаю. Ладно, плетью обуха не перешибешь. Мой рассказ не от себя. Пересказываю, что слышал от одного комбата в штабе полка на совещании после прорыва блокады, я с ним перекуривал. Рассказ Михаила Дудииа. Как блокаду прорывали, вы знаете. Была артиллерийская подготовка, много шуму и дыму, а как поднялась наша Царица полей в атаку, немцы ее, матушку, таким встретили огнем, что лежавших и то выкашивало. Место плоское, а немцы окопались на высотке. Вроде и высотка с гулькин нос, а не подобраться. Снег покраснел. Снова помолотили пушками по площадям, вслепую, и снова приказ: "За Родину, в атаку, урра-а!" А немцы встретили таким же огнем. Танки отошли, страшно, авиации нет, а от артиллерии вслепую толку мало. В штабе батальона комбат чернее ночи, здоровенный парень, опытный офицер, а как услышал рапорт о потерях после двух атак, так белый свет померк. Собрал писарей, ординарцев, даже кое-где телефонистов от аппаратов оторвал – вперед, на подмогу атакующим. Вернулся в штабную землянку, а там солдатик какой-то маленький, сидит перед печуркой, босой. – Ты что здесь делаешь? – Та я ж з медсанбату, товарищ комбат. Сижу вот, портянки сушу. – Ты, мать твою так и этак, портянки сушишь, а там люди кровь свою портянками с себя промокают. А ну, быстро на передовую, в третью роту! – Слухаю, товарищ комбат! Сноровисто обернул ноги солдат влажными портянками, перепоясался ремнем и выскочил в дверь, где ревела канонада, а комбат пошел в отсек к телефонистам. Как раз вовремя пошел, комдив на проводе: – Что ты там копаешься, Третий? Соседи уже вперед ушли. – Так ведь высота у нас, товарищ комдив... – Эко диво, высота! Взять ее, мать-перемать, не понимаешь, что ли? – Так потери ж несем, товарищ комдив! Подбросили бы огоньку... – Я т-те подброшу! Так те подброшу, мало не будет! А ну давай, распоряжайся там! Распорядился комбат. Оторвал от телефона еще одного телефониста, с ним ординарца, повара, еще кого-то... Всех в бой! Отослал, вышел в свой отсек, а там солдат, опять же, у печурки босой сидит, портянки сушит. – Ты что, ссссука, опять расселся? – засипел комбат и кровью налился. – Там товарищи твои с жизнью расстаются, а ты портянки?.. В трибунал захотел, сссука? А ну, на передовую! – Уже, уже, товарищ комбат! – заторопился солдат. – Сей миг, товарищ комбат. Сырые портянки дюже в такой-то морозище докучают, да где уж тут, видно, о ногах думать... Уже иду, товарищ комбат, поспешаю! – Ммммарш! – рыкнул комбат вослед. – И чтоб на глаза мне не попадаться! Дела не передовой тем временем лучше не стали. Огоньку пришлось-таки подбавить. Уж и самолеты спикировали на высотку, и катюшами ее обработали, а немцы ну как советские – врылись в землю и поливают огнем все, что тронется с места. Телефон трещит, комдив озвеоел, ни единого внятного слова: мать-мать-мать, Третий, мать твою перемать и разызмать, я тебя, Третий, в трибунал, я тебя в мать-сыру-землю втопчу!!! – Да нет же ж людей, товарищ генерал! – почти плачет комбат. – Дп положил же я на этой высотке сраной всех сынков своих! – Сам ложись! – рычит комдив. – Бери пистолет, он у тебя ржавчиной покрылся, веди людей. Через полчаса доложить: высота взята! Нечего делать. Перепоясался комбат ремнем с трофейным "вальтером", взял в руки "шмайсер", оставил за себя телефониста последнего, вышел в свой отсек – – – а там опять же солдатишка сидит босиком, портянки сушит. – Т-а-а-ак, – сказал комбат, бледнея смертельно. – Пошли. Да не надо сапог, они тебе больше не сгодятся. Ткнул солдата стволом в спину, вывел за порог, и в грохоте и скрежете артиллерии, ревевшей смертельную свою Песнь Песней, последнюю, слышанную многими в этот страшный день по обе стороны фронта, потонул хлопок одинокого выстрела. Бледный комбат, не попадая пистолетом в кобуру, спотыкающимся шагом побежал в боевые порядки – брать высоту с пистолетом и автоматом. Высоту взяли. В прорыв пошли танки. Остаткам батальона, где-то со взвод всего и осталось, велели ждать пополнений во втором эшелоне. Вернулся комбат с рукой на повязке, с перебинтованной головой, в свою землянку, а солдатик сидит у печурки, опят босой, опять портянки сушит. Онемел комбат. Потрогал солдата рукой – живой солдат! – Ты... ты это как? Как это ты живой? – Не знаю, товарищ капитан. Живой пока. – Да как же?.. Я ж тебя своей рукой!.. Как же это? – Не знаю, товарищ капитан... – Так ты что здесь?.. Опять???.. – Портянки, товарищ капитан, такая гадость, на морозе так с ними худо... Ноги — лед. Но я иду, товарищ капитан, я уже... – Не ходи, – наливаясь тяжелой слезой, сказал комбат. – Сиди… Суши... |
| МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ О БОЛЬШОЙ ВОЙНЕ |
| Неизвестному солдату. Неизвестному литератору. |
| Десятилетиями удушалась советская литература. Не только рукописи погребались в недрах гебистких пещер, но и сами писатели исчезали с лица земли. Литераторы Страны Советов в мыслях лелеяли одно, а писать поддержания жизни ради вынуждены были совсем иное. И, наравне с литературой, накапливался устный эпос, не имеющий аналога в истории. Словно эта культурная страна стала обителью бушменов, не знающих письменности, словно не создала одной ив великих литератур, словно не имела армии писателей-профессионалов. Ничто из устного эпоса не записывалось, дабы не дать материала для очередного следственного дела. Крохи опубликованы теми, колу повезло дожить до гласности и перестройки. А кто не дожил? Несравненный по обилию и трагизму материал утрачен. Вот рассказ, который я слышал от ленинградского писателя Дмитрия Острова и .много лет спустя записал в произвольной форме. |