| ОДИН РАБОЧИЙ ДЕНЬ Будильник затрещал в семь. Бутаков потянулся, не раскрывая глаз стал считать: одеться – три минуты, разминка – пять, умыться – две, поесть – пять, пару минут на непредвиденные задержки... Еще можно подремать. Cнилось широкое бетонное шоссе, и он мчал с бешеной скоростью, даже оторопь брала, а ручка газа отказала, тормоза отказали, и никак нельзя было сбросить скорость. Уж куда как казалось страшно, а проснулся – и захотелось в то же. Закрыл глаза – нет, не идет. И надо проконтролировать время. Сонно глянул на часы. (Будильник упрятан в ящик стола, чтобы не слишком громко звонил.) Семь десять. Опять расчет, уже уплотненный: одеться – минута, разминку можно сократить, есть вообще не хочется, а доехать на мотороллере – пустяк. Мотороллер-то остался на заводе! Он вскочил, взбросил на толстый нос очки и стал одеваться. Валя плотнее завернулась в простыню. Ей к девяти, это составляет вечный предмет его зависти. Сделал разминку, умылся (как всегда, времени ушло вдвое больше, чем по уплотненному расчету), пятерней причесал светлые лохмы и тут вспомнил, что надо найти каталог электронных ламп. Тихо чертыхаясь, стал рыться на этажерке. Валя высунула голову из-под простыни: – Ты уже ел? Подогрей там, на сковородке... – Некогда. Забери Таньку из садика, я могу задержаться. – Ладно, – буркнула Валя и снова укрылась с головой. Бутаков глянул на отчаянно крепко спавшую дочку, схватил целлофановый кулек с завтраком и скатился с лестницы. Дворник здоровается. Здрасте, здрасте! Нелепый дядька. Жена на нем ездит, сама пальцем не шевельнет, старая ведьма. Это он вторично женился, поймал радость, нечего сказать! Славное утро, даже хорошо, что забыл мотороллер, только жать придется вовсю. Зато удовольствие стучать каблуками по чисто подметенному асфальту. И правильно, что не надел пиджак. Сейчас прохладно, зато днем будет жарища, это чувствуется, солнышко что надо. Навстречу попадаются знакомые лица. За годы хождения тем же маршрутом много уже появилось таких лиц. С некоторыми даже раскланиваешься. Вот и переулок с булыжной мостовой. На мотороллере душу вытряхивает. Да и ходить по нему сомнительное удовольствие. Кажется, что булыжник мнет ступни. Тротуар завален мусором, второй год уж ремонтируют эту трехэтажную развалину, все никак не окончат. Ну вот, слава аллаху, проспект Свердлова. Над ширью проспекта солнце сияло, казалось, вдвое ярче. Проносились машины, оставляя пахнущий бензином ветерок. На троллейбусной остановке жмурились на солнце несколько человек. А вот железнодорожная насыпь, виадук, вот и поезд, он всегда грохочет в это время, тяжелогрузный состав, его тянут два тепловоза, да сзади на этом участке прицепляют паровоз-толкач. Он мощно пыхтит и выбрасывает в свежее небо твердые султаны дыма. Колоссальное зрелище! Если против солнца, ну просто блеск: дым, снопы лучей и золотистый туман там, где уходящее полотно просвечивает с ослепительными нитями рельсов. Такой кадр можно сделать! Все, завтра же взять аппарат. Он посмотрел на часы и прибавил шагу. Метров за сто до проходной из смежной улицы выскочил ошалевший от взятого темпа Любомир Байда. – Саша, привет! – Бутаков нетерпеливо затоптался. Байда – высокий, тонкий, с кривоватым бледным лицом – шумно выдохнул воздух. – Не спеши, успеем. – Черта с два! Без двух восемь! За проходной пошли тише. У заводоуправления, где помещается электролаборатория, в позе «Вожатый, вожатый, поймай пионера!» стоял заместитель заведующего Виктор Иванович Самчук. – На оперативку, на оперативку! – Категоричность приказа он подкреплял подгоняющими движениями руки. Над заместителем завлаба посмеиваются, но связываться избегают. Делать это тем легче, что он не вмешивается в дела, благоприятный исход которых не предрешен заранее. Зато читает бесконечные лекции там, где дело касается элементарного. Он обожает собрания и заседания, он член парткома, завкома и «постоянно действующего» -– или, как подтрунивают на заводе, «постоянно бездействующего» – производственного совещания. Замом он стал потому, что заведующий лабораторией, добрый человек и дельный инженер (он в командировке на полигоне), преувеличивает умение Самчука поддерживать в лаборатории «рабочую обстановку». Оперативные информации – любимое детище Самчука. Проводятся они еженедельно в просторном зале отдела главного конструктора, а туда вход через другой подъезд. Задумано неплохо: о состоянии проектирования, об «узких» местах, о том, какая служба тормозит производство... По существу переливание из пустого в порожнее, развлечение для болтунов. Байда приветствовал Самчука и почтительно пристроился рядом. Бутаков, поздоровавшись, прошел дальше, ко входу. – Александр Николаевич! – позвал Самчук. Голос металлический, черные глазки недобро прищурились под скудными ресничками. – Вы не слышали, что я сказал? – У меня срочная работа. – Александр Николаевич, прошу вас! – Да что я, не в курсе дела, что ли? Виктор Иванович, честное слово… – Александр Николаевич, прошу вас идти на оперативку! Что ему объяснишь… С ним о футболе только и можно разговаривать, а в электронике он смыслит столько, сколько трехлетняя Танюха. Такая жалость, что Фалалеев уехал, он бы подсказал… Вот отпустил бог человеку! Интересно, встречалось ему подобное? Он бы в два счета раскопал. А тут ковыряешься больше недели… Сесть бы, проверить кое-какие догадки, вдруг – на тебе, этот гусь! Надо же хоть нащупать решение, да в цех сообщить, договориться, чтоб приняли изменение, не ждали документального оформления, с этим рахитом все равно кашу не сваришь, а ждать Фалалеева – значит, программа сорвана... Он невнятно выругался сквозь зубы и повернул обратно, а Самчук, сразу подобрев, шагал рядом, не забывая глядеть под ноги (накануне прошел грозовой дождь), и доверительно зудел: – Я знаю, Александр Николаевич, вы в курсе дела, но есть и такие, которые не в курсе. Да-да! Какой же пример вы, комсомолец, подаете? Нехорошо, правда? Так? – И все старался получить подтверждение, заглянуть в глаза. – Да-да, – ответил Бутаков, чтобы он отвязался и перестал зудеть. В зале конструкторского отдела гости усаживались на стулья, хозяева на что попало, а за отдельно стоящим столом зам главного конструктора маялся назначенный на сегодня в порядке очереди докладчик – старший конструктор Мищенко. Он оглядывал зал, ожидая команды, перекапывал бумажки и шевелил толстыми губами. Увидел Бутакова, перегнулся через стол – лупоглазый, с жирными черными волосами – и позвал его, сложив ладони рупором. Бутаков протиснулся. Мищенко спросил: – Саня, так что с усилителем? Ты Самчуку говорил? – Давай без Самчука, – сказал Бутаков и нервно оглянулся. – Я тебе позже позвоню, пойдем в цех и провернем все сами. – Начинайте, товарищ Мищенко! – начальственно выкрикнул Самчук. Он стоял у двери, сторожил выход. Пока Мищенко подытоживал неделю, Бутаков пробрался к Байде и шепнул: – Слушай, смани его как-нибудь оттуда. Байда взмахами длинных рук обратил на себя внимание Самчука, тот вопросительно задергал головой, Байда продолжал звать, как бы не в состоянии знаками объяснить причину, поднялся со стула и жестом предложил его Самчуку. Зам отделился от двери, а Бутаков за его спиной выскочил на волю и, ухмыляясь, взлетел на второй этаж, в лабораторию. Там было пусто, прохладно, уборщица возилось в уголке (по вторникам она мыла пол), да лаборант Николай Иванович, пожилой, сухощавый человек, примостившись у широкого окна, паял схемку, по-видимому, сверхминиатюрного приемника. Бутаков поздоровался, сунул завтрак в стол и раскрыл принесенный каталог радиоламп. – Опоздал, Саша? – спросил Николаи Иванович. – Что? – рассеянно переспросил Бутаков. – Нет, оперативка... – Сбежал, значит? Бутаков не ответил: он погрузился в книгу и уже ничего не слышал. Уговаривал же он этого придурка заменить пентод триодом. «Александр Николаевич, вы меня просто удивляете. Мы живем в двадцатом веке, так? Триод – это детство радиоэлектроники... большие межэлектродные емкости, пространственный заряд...» Это он знает, что пространственный заряд в триоде больше, но вот понять, что к чему, когда заряд мешает, а когда и помогает... Что это на него нашло вмешаться? Решил, что случай элементарный. А теперь изволь радоваться: собственные шумы забивают сигнал. Эквивалентное сопротивление шумов для пентодов в двадцать раз больше, чем для триодов, уж каталог не соврет. Объяснять ему бесполезно, не согласится: догадывается, что случай сложный, сам решать не станет, будет ждать Фалалеева. Когда-то Фалалеев еще приедет… Надо рискнуть... двойной триод включить каскодом... Шумы уменьшатся, а усиление не пострадает. Но можно подсчитать... – Николай Иванович, есть у нас лампы шесть эн четырнадцать? – Не знаю, Саша, надо посмотреть. Тебе сейчас или можешь обождать? – Минут десять могу обождать. Николай Иванович усмехается и уходит в свою кладовку. Там он копается в картонках, что-то сдвигает и переставляет на стеллажах и, наконец, выносит два триода. – Нет, я не то... Мне нужно штук двадцать. – Где же я возьму двадцать? Двадцать – только через склад. Оформим требование, Самчук подпишет... Бутаков поморщился: разумеется, Самчук не подпишет. Подпись означала бы, что косвенно он поддерживает такое меро-приятие. – А зачем тебе столько? – Бутаков объяснил. Неохотно, лишь бы не обидеть Николая Ивановича, с ним всегда лучше быть в дружбе. – Так бы сразу и сказал! – развел руками Николай Иванович. И через минуту вынес из кладовки восемнадцать недостающих триодов. В коридоре загукали, захохотали, дверь распахнулась, ввалились остальные: оперативка окончилась. Володя Пичугин, поводя томным взором сердцееда, вещал голосом Мищенко: – Впоследствии следствием вышеприведенных причин явились неприятные последствия... Байда хихикал, Фердинанд Макарович Рыбченко, в просторечье носивший кличку Кузя, рыхлый толстяк лет сорока, страдавший в последние знойные дни, урезонивал: – Ну, человек теряется, что ж тут такого? Аудитория все ж таки большая... Байда подтащил стул к Бутакову и болтал, ожидая похвалы за содействие и вертя конденсаторы, подготовленные для замены. Бутаков поморщился: – Слушай, Любчик, тебе нечего делать? – А что? – А то! Положи конденсатор. Вот так. И будь здоров. – Я прошу со мной таким тоном не разговаривать, – надменно сказал Байда. – Иди ты!.. – вспылил Бутаков. – Подумаешь, какой князь! Болтаешься весь день по лаборатории, лясы точишь! А люди работают! – А ты не ори, это не твое дело! – трусливо оглядываясь, шипел Байда. – Мое! Ты мешаешь! Нечего делать – сиди в уголке и читай романы! – Я ему дам тему для диссертации, – отозвался Пичугин. – Любо-мир, валяй ко мне. Тема – пальчики оближешь. «Удли-нение коротких замыканий». Бутаков, сердито сопя, ставил новые лампы, перепаивал Т-образный мостик, достал логарифмическую линейку и стал считать. Посчитал, с отсутствующим лицом посидел над наново собранной схемой, почесывая толстый нос, снял очки, зажмурился, крепко потер глаза, снова водрузил очки. Бессознательная эта процедура помогла сосредоточиться. Предстояла проверка усилителя по осциллографу от генератора стандартных сигналов. Он вскочил, подошел к Кузе: – Фердинанд Макарович, помогите поставить генератор. – Рыбченко с готовностью поднялся. – Володя! Иди, тоже помо-жешь. Втроем (Байда в стороне обиженно листал затрепанный «Огонек») они подняли прибор на подставку. Кузя пыхтел – не от чрезмерных усилий, а так, пыхтение облегчало ему любую работу, он даже ел, пыхтя. Бутаков присоединил усилитель к прибору, включил, прогрел и впился в экран. А-а, совсем другое дело! Линия шумов как будто осела, зеленые вспле-ски сигнала весело танцевали над ней. Теперь проверить на длительность... – Тебя Мищенко к телефону, – позвал Володя Пичугин. – Алло... Я же сказал, что позвоню! Оторвал в самый такой момент... Ладно, сейчас. – Положил трубку и бросил в пространство: – Я в сборочный. Чтобы пройти в сборочный, надо описать вензель по заводской территории. Завод рос в городе, стесненный кварталами домишек, и форма его капризна, состоит из тупичков, закоулков и поворотов. Мимо домика, где расположены заводские склады, мимо служебной проходной (только для транспорта!), мимо большого каштана, на котором уже повисли крупные колючие плоды, Бутаков подошел к длинному и приземистому зданию сборочного цеха. Вход – ворота. По обе стороны от них, на солнцепеке, садовые скамейки, место для курения. Позади скамеек выросла травка: там ее не топчут. Чуть в сторонке, прислоненный к стене, мотороллер Бутакова – маленькая голубая «Вятка». Бутаков тронул ногой передний скат и вошел в цех. Мищенко встретил его у главного конвейера, разварено зевнул, сказал: – А-а… Обожди, сейчас Рублевский придет. Сергей Рублевский, технолог цеха, подтянутый, всегда пахнущий хорошим одеколоном, в черном халате с красной монограммой. Из-под халата виднеются разутюженные брюки и самой модной расцветки рубашка. У него насмешливое выражение лица, он весь начинен насмешками, а держится так, что Бутаков немного робеет в его присутствии. Он пришел, не дав Мищенко выплакаться по поводу злосчастной судьбы, несправедливой к его киевскому «Динамо», пожал обоим руки и молча (и, конечно, с усмешкой) стал переводить глаза с одного на другого. – Сережа, – заспешил Мищенко, – Саша уже решил вопрос с усилителем... – Разрешение подписано? – В том-то и дело... – Бутаков замялся. – Это надо как-нибудь... в общем, оформить без разрешения. – Короче, ты Самчука знаешь? – многозначительно спросил Мищенко. – Достойный человек. – Бутаков вскинул глаза, стараясь понять, не шутка ли это. – Хотите, стало быть, его объехать… А комплектация? ОТК? – Попробуем договориться, – промямлил Мищенко. – Саша, ты уверен, что теперь будет железно? С этими изменениями? – Тебе расписку дать, что ли? Не был бы уверен – не стал бы предлагать, – буркнул Бутаков. – Что ж, давайте, – сказал Рублевский. – Договоритесь – приходите. – По-твоему, что-то из всего этого выйдет? – спросил Бутаков, когда теми же закоулками они возвращались к заводоуправлению, чтобы умолить отделы комплектации и технического контроля. – Надо попробовать. Может, Самчук все же подпишет разрешение? – Да ты будто с луны упал! – Вот же придурок! – вздохнул Мищенко. – Ладно, пошли в комплектацию. Если там откажут, в ОТК и ходить нечего. Солнце жарило вовсю. Бутаков раздраженно щурился под очками. Мищенко прикрыл голову папкой, которую держал в руке. По дороге встретили Байду, он лениво плелся в столовую и сделал приглашающий жест. Мищенко завистливо покосился вслед. – Ох, пивка бы! Свежего, из холодильника... – Он сплюнул густой белой слюной. Бутаков на провокацию не отозвался. – В такую жарищу что за работа? Сейчас на пляжик бы! Отпуск пролетает – и не заметишь. Ты уже был? – Я в этом году не пойду. – Почему, чудак? – У меня занятия начинаются через неделю. – Загнешься ты из-за этого института. Начальник отдела комплектации разговаривал сразу по двум телефонам – по городскому и по внутреннему. Несколько слов в одну трубку, потом в другую: – ... Говорит, что морозостойкие. Только морозостойкие! Что? Ага, передам. Виктор Иваныч! Алло! Товарищ Самчук, слышишь меня? Федоренко говорит, морозостойких нет. Обыкновенные брать? Нет? А что?.. Ага, ага... Алло! Федоренко, слышишь? Самчук не разрешает. Это сам скажешь. Все! Виктор Иваныч, спасибо. Спасибо, говорю! – крикнул он в заводской телефон и положил трубку. – Слушай, Федоренко... – Скажите, пусть берет любые, – остановил его Бутаков. Начальник отдела комплектации повернулся и уставился вопросительным взглядом. – Прибор в условиях низких температур не эксплуатируется. И не хранится. Самчук не в курсе дела. – Точно? – переспросил начальник. – А то наберем неликвидов... – Как только приедет Фалалеев, я вам принесу официальное разрешение. – Алло! Федоренко! Разговор возобновился в обратном порядке. Мищенко локтем восторженно подтолкнул Бутакова: молодец, дело на мази! Начальник комплектации положил трубку: – Я вас слушаю. – Владимир Александрович, – ласково заныл Мищенко, – у нас просьба. – И долго размазывал о трудностях с новым прибором. – А теперь, если сделать по чертежам, работать не будет. Всего пятнадцать приборов на этот месяц, для них много не надо... Разрешите, а, Владимир Александрович? – Товарищи дорогие, – сказал Владимир Александрович, раскинув руки, как на распятии, готовый на все муки, только бы не отдавать что-то со склада. – Ну что вы говорите, подумайте сами! Где же я возьму вам столько всего? Да я бы и с оформленным разрешением столько не дал, мне и на серийные приборы не хватит. А уж без всего... – Он встал. – Что же вы думали раньше? Пришли бы хоть за неделю... – Мы только сегодня нашли решение, – мрачно ответил Бутаков. – А мне от этого легче? Где я сейчас все это достану? – ткнул он пальцем в бумажку, которую тянул к нему Мищенко. – Ага, не знаете... Давайте со следующего месяца. Оформите раз-решение – приходите, с дорогой душой... Честное слово, рад бы помочь! – убедительно говорил он, выжимая их за дверь. – Вот и все, – очутившись в коридоре, сказал Бутаков. – Прогрессивку все хотят, а постараться для этого... – Как ему выгодно, так и на слово поверил. Оформленного разрешения не ждал. Кошмар фиолетовый! – вздохнул Мищенко. У дверей лаборатории закурили. Дверь отворилась, вышел Вовка Пичугин. – Хау ду ю ду! – приветствовал он Мищенко. – Здравствуй, – уныло ответил конструктор. Пичугин тоже закурил, стал рядом, подпер спиной стену. – Последний нонешний денечек!.. – Он сладостно потянулся. – А там – да здравствует море! Сочи, бархатный сезон, мамочки! – Чмокнул губами. – Саня, седлай свой мотороллер, поехали! Бутаков бросил окурок в ящик с песком и принялся протирать очки. Лицо его стало подслеповатым и рассеянным. Мищенко отклеился от стены: – Пойдем, Саня? – Обожди, возьму схему. В лаборатории Бутаков вынул схему из ящика стола. – Надо бы кого-то предупредить, что я иду в цех... Где это чучело? Кузя-Рыбченко испуганно оглянулся: – Они у себя в кабинете. Там делегация из Ленинграда и... – Ясно, выламывается сейчас перед целой делегацией. Ладно, пошли. Опять по знойным извилинам заводского двора в сборочный цех. Отказ отказом, но делать что-то надо. На садовой скамейке у входа Рублевский курил необыкновенную черную сигарету (у него все было необыкновенное – карандаши, ножики, сигареты) и щурился на усталых пилигримов. – Во Францию два гренадера из русского плена брели, тарам-тарам!! – Интересная сигарета, – сказал Бутаков. – Индийская. Хочешь? – Спасибо, только что курил. Ни черта не вышло, отказала комплектация. Мищенко лишь устало повалился на скамейку. – Ай-я-яй, ай-я-яй! – сказал Рублевский и поцокал языком. – А, кстати, при чем здесь начальник отдела? – При чем? А разрешение выдать со склада? – А зачем вам его разрешение? – снисходительно вопрошал Рублевский. – Эх, не купцы вы. Даже не приказчики. Вы пугливые полевые мыши. Идемте! – Он поднялся так, что Бутаков ощутил ветерок от разлетевшихся пол его черного халата. – Вы потерпели поражение не уйдя отсюда, потому что не верили в успех. Само по себе это уже преступление – приниматься за дело, не веря в его благоприятный исход. Вера величиной в горчичное зерно способна сдвинуть с места гору весом в четыре и шесть десятых биллиона тонн. А один из учеников Иисуса даже по водам запросто ходил, и только потому, что был более или менее тверд в вере. А уж сам Христос, так тот и вовсе... С Рублевским было не скучно, они даже стали улыбаться, чего он, видимо, и добивался, потому что сразу переменил тон: – Сначала ОТК, там расскажете об изменениях в схеме. Только коротко, не размазывать. И, главное, уверенно! Через общую комнату он прошел к двери начальника, коротко постучал и открыл, пропустив вперед Бутакова и Мищенко. Начальник ОТК, стоя у окна, выковыривал что-то перочинным ножиком из пластмассовой детали. Он оглядел делегацию к сказал: – Не люблю Бутакова у себя в кабинете. Скандальный тип. – Скандальный тип несет тебе прогрессивку, Василий Семенович, – сказал Рублевский. – Излагай, Саша. Бутаков, поправляя очки на вспотевшем носу и дергая руками, тем не менее, толково и кратко изложил суть дела. – Ну, а от меня что вы хотите? – Дай секретное указание цеховому контролю закрыть глаза на отклонение прибора от чертежей. Приедет Фалалеев – оформим все по всем правилам, – сказал Рублевский. – Какое еще секретное указание, если вы являетесь втроем? – ухмыльнулся Василий Семенович, вытирая платком жилистую шею. – Как в анекдоте: я буду знать, ты будешь знать, повар будет знать и еще четыре человека, которые повара станут держать… А нельзя оформить разрешение без Фалалеева и провести все законным порядком? Нет начальника – есть заместитель... – Да. Самчук, – вставил Рублевский. Василий Семенович сморщился и бросил на подоконник деталь и ножик. – Ясно... А вы соображаете, что со мной сделают, если проверят принятые приборы на соответствие чертежам? – А ты, – ответил Рублевский, – штамп о приемке ставь в последний день, и время их пребывания на складе сократится. Но это для перестраховки, никто ничего проверять не станет. – А вдруг? – А вдруг потолок рухнет? – У тебя на все ответ. Слушай, Бутаков, а ты не того?.. Уверен, что нужны эти изменения? – Поглядел на Бутакова, на его уныло поблескивающие очки и сказал: – А, была не была! С вас магарыч, черти. Бутаков и Мищенко подобострастно кланялись с порога. – Теперь на склад, – на выходе развернул их Рублевский. – И там у тебя ничего не выйдет, – вприпрыжку поспевая за ним, заверил Мищенко. – Да? Посмотрим. Снова через раскаленные закоулки к цеху, складское здание приютилось напротив, каштан бросал на его крышу плотную тень, внутри было прохладно, и они, войдя, с облегчением, вдохнули освежающий воздух. У двери с надписью «Склад комплектации» Рублевский, прислушался, вошел. Они вошли следом. Г-образный барьер отделял для посетителей крохотный прямоугольник. За барьером стеллажи, тесно, в несколько этажей, уставленные коробками с радиолампами, ламповыми панелями, сопротивлениями, конденсаторами, переключателями и прочей всячиной. На гвоздях, вбитых в стеллажи, цветные мотки проводов. Змеями свернулись на полу бухты кабеля в резиновой и металлической оболочке. Хозяйка этого богатства, девица с нежным профилем, с опущенной книгой, подняв брови, с веселым ожиданием глядела на них. Рублевский открыл калитку и вступил в забарьерное пространство. – Светочка, ты хорошеешь невыносимо! Прекрати, и так дух захватывает! Любезности были недолги, но и того хватило, чтобы сладкие мины на лицах Бутакова и Мищенко сменились алчным высматриванием на полках нужных номиналов. Рублевский к тому времени уже сменил тон: – Ты позволишь, чтобы из-за этих оболтусов пострадала моя благородная кожа? – А у начальника ты был? – А разве твой начальник могущественнее тебя? – прищурился Рублевский и подмигнул затаившим дыхание коллегам. – Да рази ж можно устоять супротив такого мужчыны? – деревенским тоном задурачилась Света. – Мы девушки бедныя, неразумныя, вы нас подведётя, да под суд, а мы все равно не можем от вас глаз отвесть. Ну, допустим, я выдам все на свою ответственность. А когда получу требование? – Третьего утром, – твердо ответил Рублевский. – Раньше вряд ли, позже ни в коем случае. – Это точно? – А я тебя обманул хоть однажды? – Однажды обманул, – засмеялась она. – Ладно, давайте перечень, я запишу на твое имя. Вышли нагруженные, и Бутаков восхищенно сказал: – Здорово! С тобой можно работать без отмычки. Отнесем ребятам, я им покажу, что нужно, они перепаяют схему, а я потом проверю. – Нет, – покачал головой Рублевский. – Предпочитаю личную инициативу, но и личную ответственность. – Чудак, кто же меня отпустит?! – Пойдем, попробуем. Привел в продолговатый, темный кабинет начальника цеха, а там кого только не было: мастер участка трансформаторов, нормировщик, диспетчер производственного отдела, цеховой диспетчер… Какие-то люди сидели, стояли вдоль стен, курили (в кабинете вдохнуть было нельзя), а в деле были трое: мастер, намотчик, парень лет двадцати двух, и, конечно, начальник цеха. – Что ты мне сейчас об этом говоришь! – кричал он и суетливо перебирал на столе какие-то бумажки. – Конец месяца, он приходит, понимаешь, и мелет мельницу! А раньше о чем думал? Кто еще может мотать трансформаторы? – Да никто их не будет мотать по этой норме! – огрызнулся мастер. – А что норма? Что норма? – придвинулся нормировщик. – А то! Пойди да помотай по этой норме! Кто ее составлял, он намотки и в глаза не видел. На автоматы, наверно, рассчитывал, как в книжке написано. Конечно, по книжечке аккуратно выходит... – Тихо! Сиренко, останешься на вторую смену, – решил начальник цеха. – Не, за таку норму не буду, – флегматично отказался намотчик. – Нехай он, – кивок нормировщику, – накинет трошки, тогда прихвачу после смены. Нормировщик вскипел («Рвачество!») и сказал, что немедленно приступает к хронометражу и докажет... – Кому докажете? – спросил диспетчер производственного отдела. Его не только Бутаков, его весь завод знал. Борис Матвеевич, человек пожилой, ума великого и оперативности несуетливой, был работник милостью божьей. – Кому докажете? – повторил он, и, наверно, потому что, не в пример другим, говорил тихо, все смолкли. – Сиренко? Рабочий день он мотает трансформаторы по вашей норме. Но вы же просите его остаться после работы. И хотите еще что-то доказать? – Нормировщик пикнул о сверхурочных, Матвеич отмахнулся, сказал повелительно: – Установите временную норму до конца месяца, тогда и он будет мотать и еще люди найдутся. Сиренко покажет. Покажешь? – повернулся он к намотчику. – Чего ж? Можно показать, – согласился тот. Нормировщик зашелся в крике. Матвеич поморщился, позвонил начальнику отдела, по имени-отчеству, на «вы», вежливо, просил прийти, разрешить спор. Рублевский использовал паузу и забубнил начальнику, тот огрызнулся: конструкторы напахали – пусть и расхлебывают. Бутаков шагнул к нему, но вмешался Матвеич: «Зачем же формально? Все равно переделывать придется, а при таком плотном монтаже это труднее, чем делать наново. Человек идет навстречу цеху, беспокоится, берет ответственность...» Начальник цеха замахал руками: «Ладно, это потом, зайдешь позже». Рублевский не отставал, позвонил главному инженеру – и распоряжение о закреплении Бутакова за цехом до конца месяца было получено. Вышли из кабинета. Бутаков сказал: «Ну, порядочки!» Мищенко качал головой. Рублевский усмехнулся и закурил индийскую сигарету: – В конце месяца у нас весело... – Даже слишком, – пробурчал Бутаков. – А где собирать? На конвейере? – Ну, для этого прибора выделено спец помещение… – Ух, ты! – крякнул Мищенко. Рублевский привел их в комнатку с окнами, забранными изнутри мелкой решеткой. К окнам придвинуты верстаки. Трое сидели за ними, лениво жевали, глядя на залитый солнцем двор, оглянулись на скрип открываемой двери – все ровесники Бутакова, испытанные кадры и давние знакомые. Коля Пацюрко, высокий, желтолицый, сдувая бисеринки пота с верхней губы, спросил: – Саща, а ты чего сюда? – Да с этим новым прибором... – Сам будешь вести? – спросил Гукасов. Всегда бывает неловко смотреть в его косые глаза. Не поймешь, каким смотрит на тебя, каким вбок, а спросить, в какой глаз ему глядеть для контакта, неудобно. – Никак опять инструкция по настройке не готова? – Садись-ка лучше четвертым в «козла», – недовольно перебил Валутин, спортсмен, три месяца в году – кроме отпуска – проводящий на соревнованиях и сборах. – Перерыв, обеденное время. Саша, ты бы попозже пришел, а? Бутаков, не отвечая, выложил на верстак содержимое карманов. Рублевский и Мищенко последовали его примеру. Бутаков попросил: – Сергей, помоги донести прибор, одному не дотащить. А тебе я позвоню, когда прийти, – сказал он Мищенко. Снова к заводоуправлению. На заводском дворе уже стоял неподвижный столб горячего и влажного воздуха. – Ну и жара! Уже не рубашку – шкуру бы снять! Рублевский кивнул: – В такую погоду мечтаешь об унылом дожде с холодным ветром. В лаборатории они упали на стулья, раздвинув колени, ладонями нагоняли ветерок на потные лица. Бутаков встал, подошел к холодильнику, стоявшему здесь для исследовательских целей, вынул графин с водой, графин тотчас же запотел. Налил воды Рублевскому, себе. Выпили, облегченно вздыхая. – Пообедать, что ли? Потом времени все равно не будет. – Бутаков вынул из стола целлофановый пакет с завтраком. – Что у нас на сегодняшний день? Ага... бутерброд с яичницей, малосольные огурчики... Яблоко... Сережа, давай. – Ешь, я через часок схожу в пельменную. Я посижу. У вас тут прохладно. Подошел Пичугин. – Сережа, не завидуешь? Последний день работаю. – Если бы вообще в последний… – Сегодня еще на дежурство напросился, будет лишний отгул. Не помешает! – В начале за каждый день дрожишь не знаю как, – сказал Бутаков. – А в конце так надоедает! – Да ты разве умеешь отдыхать?! – засмеялся Пичугин. – Всего двадцать четыре рабочих дня, четыре выходных, два-три отгула... разве успеет надоесть? А соблазнов! Вот я в прошлом году дал гастроль! В Алуште. М-м! Вспоминаю – дух захватывает. – Это когда ты в ресторане дрался? – угодливо подсказал Байда. Он давно прислушивался и жаждал вмешаться. Услышав слово дрался, подошел и Кузя-Рыбченко, а так как кворум был полный, то и Николай Иванович полюбопытствовал, вышел из душной своей каморки, вытирая платком потное лицо, тоже пристроился слушать. – По какому поводу была драка? – спросил Рублевский, покачивая ногой. – Пошли на танцы с моей юницей. Все тихо-мирно, публика в пансионате знакомая, свои ребята. Тут заваливаются аборигены, человек пятнадцать, стали приставать к девкам. Один подходит, тянет лапу к моей крале: «Пошли!» Глаза мутные, рожа отвратная. Я говорю: «Сэр, эта девушка со мной». Как он мне засветит между глаз! Что было дальше, дослушать не удалось. Из кабинета вышел Самчук. Байда по-заячьи отбежал к верстаку и схватил паяльник. Кузя-Рыбченко, не сводя взгляда с неумолимо приближающегося начальника, задом упятился к себе. Николай Иванович оглянулся (он стоял спиной), поморщился и ушел, на ходу бросив Байде: «Ты бы включил паяльник, удобнее работать включенным». Пичугин, насвистывая, ушел дописывать отчет, который должен был сдать до отпуска. А Бутаков продолжал есть яблоко. Он один безмятежно оставался на месте преступления, да еще Рублевский сидел напротив, но он был из другой епархии и в счет не шел. Самчук изобразил на лице сладенькую улыбочку, голые, без ресниц, глазки его забегали, и он спросил удивительно противным голосом: – Так проголодались, Александр Николаевич, что и до обеда потерпеть не можете? – Я в обед буду работать. – Вас, наверно, общий распорядок не касается? – Главный инженер разве не сообщил вам, что до конца месяца Бутаков закрепляется за цехом? – вмешался Рублевский. Самчук быстренько обернулся: – Извините, Сергей Александрович, но я сейчас не с вами разговариваю. – И улыбнулся сладенько. – Виноват, исправлюсь! – Так как же, Александр Николаевич? – Самчук проигнорировал ядовитую реплику Рублевского и норовил заглянуть в глаза Бутакову въедливыми своими глазками. – Утром убегаете с оперативки, обедаете не вовремя, половину дня вас на месте нет, ходите где-то, гуляете, людей отвлекаете от работы... Так? Разумеется, в его, Самчука, понимании, лучший работник лаборатории – это Байда. Бутаков молча смотрел на Самчука, подыскивал ответ поязвительнее и не мог найти подходящего. От этого озлясь еще больше, хрипло спросил: – Вам свидетелей привести, что я не гулял? – Мы не в суде, Александр Николаевич, зачем нам свидетели, – с мягкостью напильника сказал Самчук. – Зайдите ко мне. Да-да, сейчас, сейчас, – закивал он головой. Бутаков швырнул в урну недоеденное яблоко, пошел следом в кабинет. – Садитесь, – вежливенько пригласил Самчук, включил вентилятор, сел за стол начальника и уже открыл было рот – говорить, но дверь отворилась, вошел Рублевский. – Покорнейше прошу вас, Виктор Иванович, разрешить мне присутствовать при разговоре. Конец месяца, нервы у всех на пределе… Как бы излишняя резкость не сказалась на трудоспособности как вашей, так и Бутакова. – Ну, раз вы так боитесь, мы с Александром Николаевичем можем отложить разговор, – нежно улыбнулся Самчук. – Так, Александр Николаевич? – спросил он, словно Бутаков напрашивался и оставались сомнения в его согласии. Бутаков встал, пожав плечами, но в последний момент Самчук не выдержал: – Нехорошо, Александр Николаевич. Вы идите, работайте, но... Нехорошо! Мало того, что сами недисциплинированны, так еще и людей собираете вокруг себя, им не даете работать... — Да никого я не собирал! Что я, виноват, если они стоят возле моего стола? Я их звал, что ли? – Значит, я их звал, по-вашему? – прищурился Самчук. – Почему-то не собрались возле Фердинанда Макаровича или Байды, а именно около вас… — А если бы у Байды, вы и у него бы так спрашивали? – Это не ваше дело, как бы я спрашивал! Рагговор не о Байде, а о вас. Вопрос о вашей производственной дисциплине будем ставить более... – Да вы меня не пугайте! – шагнул Бутаков, резким движением поправляя на носу сползающие очки. – Плевать мне, где вы поставите вопрос! Давайте, я сяду в лаборатории, а вы бегайте и решайте с прибором. Наковыряли там, а теперь... – Умолк, чтобы не выдать тайну изменений, проходящих подпольно. – Поймали меня за завтраком... Подумаешь, преступление! Да я до конца месяца раньше десяти не смогу уйти домой! Завтракать не вовремя нельзя, а сидеть на заводе по четырнадцать часов можно? – Теперь его несло неудержимо. – Да над вами вся лаборатория смеется! Руководитель! Если бы не Фалалеев, все бы давно уже поразбежались от вашего руководства! – Какой я руководитель – это не ваше дело, – сказал побледневший Самчук, бегая глазками. – Есть директор, партком, они разберутся… – Во-во! – засмеялся Бутаков. – На этом только и держитесь! – А вы, товарищ Бутаков... – Он запнулся. – Вы, комосомолец Бутаков… В прошлом году, когда из заводских деталей транзисторный приемничек сделали, тоже, наверно, говорили, что у вас работы много. Так? Что вы по вече-рам делаете – это меня не касается. Может, Би-Би-Си слушаете. – Бутаков молчал, гадливо скривив губы. – Успевайте в рабочее время. А насчет того, кто там наковырял... Непорядочные намеки, Александр Николаевич! Не справляетесь как инженер, знаний маловато... – Милостивый государь, Виктор Иванович! – сказал Рублевский, встав со стула и глядя на Самчука отрешенным взглядом. – Сердце разрывается, когда видишь страдания ваши, слышишь оскорбления... Нет, позвольте закончить! Я искренне возмущен Александром Николаичем (полупоклон Бутакову), который за молодостью лет не разглядел вашей организующей роли в руководстве лабораторией. Не понять того, что вы один, жертвуя даже своей инженерной квалификацией, совершаете чудеса администрирования и спасаете лабораторию от неизбежного и полного развала… Александр Николаевич, выражаю вам свое неодобрение. – Бутаков усмехнулся кривовато, но вполне понимающе. – А к вам, Виктор Иванович, одна лишь просьба: велеть Бутакову срочно, немедленно заняться доводкой образцового усилителя и ни под каким видом не прерывать работы до завершения. Сердечно благодарен, – кланялся он, выталкивая ничуть не упиравшегося, впрочем, Бутакова впереди себя. Самчук, пытаясь улыбаться, жег его злобным взглядом. В общей комнате Рублевский, как ни в чем не бывало, снял свой черный халат, остался в тенниске с бело-серым абстрактным рисунком и сказал: – Капитулирую перед стихиями. Наверно, градусов тридцать пять. Ну, где этот прибор, который нести? Прибор понесли молча, лишь однажды Рублевский пробормотал: – Экий придурок! По общественной линии мы с ним уже сталкивались, но что он и со своими так!.. Монтажники, все трое, по-прежнему развалились в вялых позах, томились. Бутаков плюхнулся на стул, расстегнул рубашку до пояса, подергивая за ворот, обмахивался ею. Вытащил бумажонку, на которой набросал новое размещение элементов схемы: – Смотрите, что нужно... Полчаса спустя картина переменилась. До этого думали, что некоторый запасец времени остается. Теперь же сомнительно было, что удастся обойтись без того, чтоб не прихватить и воскресенье. – Так их перетак, эти первые партии, – брюзжал Валутин. – Доделки, переделки... – Не скули, – оборвал Пацюрко. Он терпеть не мог бесполезных разговоров. Надежнейший кадр в цехе. Правда, премиями его не обходили, и зарабатывал прилично. Валутин не огрызнулся. Слишком уж было жарко. – Пойду обедать, – поднялся ненужный теперь Рублевский. Работали молча, лишь дымок вился от паяльников да повыше паяльников и погуще валил изо ртов сигаретный дым. Кто-то промычит мотивчик, встанет заглянуть в расположение номиналов у Бутакова, попросит спички – и снова тишина. Бутаков поспевал со своим усилителем раньше других: прошел хорошую школу в армии, желающий даже там может чему-то научиться. Да и на заводе начинал монтажником. Закончил, включил усилитель на обогрев, чтобы проявились шумы, и стал шарить по ящикам, заваленным хламом. Нашел моторчик, поковырялся в нем, что-то замерил, подключил концы – моторчик закрутился. Еще порылся в ящиках, Пацюрко понял без слов, сказал: – Жесть в столе у Валутина. Ножницы вот. – Сунул ножницы с длинной рукояткой для резки листовой жести. Бутаков вырезал крыльчатку, провернул отверстие, впаял втулку, надел на вал мотора, помудрил, чтобы закрепить, – и на столе появился вентилятор. Вяловатый ветерок, но и за то спасибо. Вернулся Рублевский, в каждой руке по две запотевшие бутылки лимонада. Набросились, выпили, хлопали его по плечам, снова закурили, снова взялись за паяльники, пинцеты, кусачки, снова прилипли к стульям. Рублевский присел возле Бутакова. – Ну? – Да вот, видишь, – ткнул в экран осциллографа, – опять шумы. Не то я где-то нахомутал, не то... Не знаю... А если так? Все равно. Хм... – А фильтры нельзя поставить? – Нет, внутренние шумы не фильтруются, – усмехнулся Бутаков. – А в гидравлических системах шумы – это турбулентные течения. Стоит уменьшить скорость или сопротивление... Ты чего? – Чего? Дубина я, вот чего! Слушай, механику ты знаешь артистически, а? – Как сказать… Вот электроники я не знаю, это совершенно точно. – Но выход подсказал! Понимаешь? Выход! Вот болван, вот кретин, надо же быть таким!.. – Все тише и тише бормоча себе под нос, он лихорадочно рылся в ящиках, нашел несколько сопротивлений, выпаял старые, впаял новые, опять припал к осциллографу, крутил рукоятки, уже совсем молча, сосредоточенно. Руб-левский ничего не спрашивал, сидел тихо, вглядывался в экран, стараясь понять происходящее. Заглянул мастер трансформаторного участка, увидел Рублевского, вошел. В руке жестянка. Подал ее, спросил: – Сережа, это триста двадцать первый лак? Кладовщик сказал, что триста двадцать первый. – А почему темный? Посуда была чистая? – Поболтал жестянку, понюхал, покрутил головой. – Арапы! Уже залили ка-тушки? – Н-нет. – Если залили – пропали катушки. – Да нет же, я говорю! – Пошли. Бутаков, ничего не видя вокруг, склонился к экрану осциллографа, нащупал на столе целлулоидную шкалу, вставил в раструб, что-то записал. Дверь чуть скрипнула, приоткрылась щелка, оттуда глянул головекий глаз, недолгое время созерцал молчаливую сосредоточенность работающих, скрылся. – Саша! – Угм-м-м... – Саша! – Да-да... – рассеянно, автоматически. – Саша! – Гукасов засмеялся, дернул его за рукав. – Очнись! Начальник твой в щелку заглядывал, проверку тебе делал. – Да ну его к!.. Что же осталось? Фон промышленной частоты? Он не страшен, он на три порядка меньше измеряемой. Вот тут что-то... Заэкранировать? Теперь хорошо. Хорошо-о! Молодец Сергей, натолкнул на мысль. Он расправил руки, утвердил на месте очки, добродушно оглядел ребят. – Кто даст закурить? Исчерпался я. Спасибо. О, уже четвертый час! Ничего себе! Пойду звонить Мищенко… Что у вас, братцы? – Все норма-а-ально, – протянул Валутин, вставая и потяги-ваясь. – Пивка, что ли, выпить? Я мигом! Пацюрко и Гукасов отвалились от верстаков, сидели, отдувались перед вентилятором. – Ну как, Саша? – Надо проверить несколько штук. Есть уже готовые? Готовыми были усилители Гукасова и Пацюрко. Валутин свой не доделал. Бутаков проверил их, кое-что велел перепаять, снова проверил, «Хорошо-о!» – сказал и стал фиксировать параметры. Тут-то его и огорошило: все три усилителя показали разные результаты. Первым чувством был страх: закрутил вертушку, остановил, перевернул по-своему производство – и теперь окажется, что всё неверно? С такими вещами не шутят, усилитель стоит будь здоров сколько. А позор-то! А козырь какой в руки Самчуку! Не напрасно, мол, он ограничивает свободу инженеров, если дать им самостоятельность, вот что получится – как у Бутакова... Как же он проглядел? Где ошибка? Быть может, не одна? Спокойно, спокойно! Сигнал хороший, такого четкого сигнала при старом варианте не было. Значит, основное в порядке. А дальше надо просто идти по логической цепочке. Но мысль не желала идти, она искала оправданий. Или полумер. Как на живую нитку скрепить и заставить усилители работать стабильно? Он думал об усилителе, а видел головекие глазки Самчука с ехидным вопросцем... И спасительная полумера явилась, как джинн из бутылки: по образцовому усилителю настраивать каждый индивидуально. Чем не выход? Да, это на пятнадцать приборов. А когда будет пятьсот – тоже для каждого индивидуальная настройка? Пришел Мищенко, похлопал его по плечу: – Саня, я за усилителем… – Какая тут сволочь мешает? Не видите, что человек занят?! Мищенко попятился: чего бесится этот ненормальный? Только что звонил, разговаривал человеческим голосом, велел прийти... Пацюрко и Гукасов отвели его в сторонку, объяснили вполголоса. Да хоть кричи они сейчас, Бутаков все равно не услышал бы. Нарисовать схему? Нет нужды, он и так ее помнит. Где, в каком месте?.. Может, ребята напутали? И такую возможность надо учитывать, но невероятно, чтобы старые испытанные кадры... Ага, вот... У него здесь пятьсот ом, а на этом образце тысяча. Так, дальше... А на третьем как у него. Значит, хоть два должны совпадать, а они не совпадают. Нет, дело не в этом. В чем же, в чем?! – Что же, что?? – Вдавил пальцы в потный лоб, вытер платком лицо, протер очки, вдруг обернулся. – А-а, Мищенко... Когда ты успел, я ж тебе только звонил... Дай закурить. Ф-фу! – Выдохнул дым. – Спасибо. – Слушай, ты, когда работаешь, становишься ненормальным, честное слово. – Откуда ты знаешь? Может, именно тогда я нормален. Мищенко только головой покачал. Вошел Рублевский, снял халат, сильно пахнущий пропиточным лаком. – Ну? – И засмеялся. – Страшно оригинальный вопрос, да? – Придется каждый усилитель подгонять индивидуально. – А когда они пойдут в серию? Да... Что такое индивидуальная настройка – это Рублевский знает, даже не зная электроники. – Может быть, поковыряетесь еще? – сказал он. – Я почему-то -верю в твою настойчивость, Саша. Пацюрко и Гукасов молча глядели на Бутакова. Он сел к столу со злобно перекошенным лицом, придвинул тестер, проговорил, не оборачиваясь: – Отбирайте по комплекту сопротивлений первого класса. Коля, поройся в хламе, там наверняка что-то есть... пусть старые, все равно... Пацюрко вытаскивал картонки, отдавал Гукасову, тот высыпал содержимое на стол. Мищенко мялся, вздохнул, взялся было за дверь, вдруг махнул рукой и тоже сел к столу разбирать номиналы. За этим занятием разговорились. Зной спал, да и сосредоточенности здесь не требовалось. Мищенко рассказал о пляжах Болгарии, Гукасов припомнил, каких модных англичан видел в Ялте, а Пацюрко, нахмурив пергаментный лоб, изумил всех сообщением, что в Крыму бычки клюют на пустой крючок. Бутаков мрачно буркнул о рыбалке: поймал леща килограмма на два. Гукасов заметил, что рыбную ловлю презирает, но пошататься по природе — «это с большим и толстым удовольствием». Тут все подключились: хорошо на лодке, с палаткой, в лесочке, у костра, звезды над головой... Рублевский в восторгах не участвовал и, выждав паузу, стоя за спиной Пацюрко, сказал с ядовитым сочувствием: — Отменно творческая работа. Вы, братцы-кролики, просто герои труда. Не каждый согласится на такое даже во имя плана. Плоды воспитания Самчука! Бутаков дернулся, но промолчал: набрав сопротивлений, он подгонял по образцовому свой усилитель. Вошел Валутин. – А я думал, вас уже нет. Проходил, дернул дверь... Чего вы сидите? Бутаков отвернулся, сопнув носом. Пацюрко наградил дезертира угрюмым взглядом. Гукасов сказал, не оборачиваясь: – А тебе привет от Гарина. – От какого Гарина? – растерялся Валутин. – От Эраста. Он за тебя усилитель спаял. Валутин открыл рот – выругаться и уйти, – но не успел. Дверь отворилась, на пороге стал Борис Матвеевич. Валутин торопливо отстранился, схватил стул: – Садитесь, Борис Матвеевич. – Благодарю, голубчик, я постою. Знаете, весь день сижу, надоедает. Он преувеличивал: видеть его сидящим в производственно-диспетчерском отделе удавалось не часто. Зато, будто между прочим, из чистого любопытства, из дружеского расположе-ния, появлялась где надо плотная фигура в сером с красной ниткой костюме, большая, густоволосая – соль с перцем – голова с орлиным носом, и раздавался глуховатый и чуть клекочущий (тоже как у орла) голос. Советы его (упаси бог, не приказы! советы!) были безошибочны. Чтобы избежать проволочек по причине уязвленного самолюбия, Борис Матвеевич без колебаний отказывался от авторства. За это и за величайшую проницательность многие Бориса Матвеевича любили, а многие – хотя и тайно – ненавидели и боялись. – Ну, что, Александр Николаевич? Вы сейчас персона грата. – Улыбнулся, всматриваясь в мрачное лицо Бутакова. – Могу чем-нибудь быть полезен? – Если к воскресенью сделаем усилители, все будет в порядке, – не вдаваясь в подробности, сказал Бутаков. – А какие виды на «если»? – Да сде-е-елаем! – уверенно протянул Валутин. – Ты сделаешь! – сморщился Пацюрко. – Языком! Борис Матвеевич, может, зря потеем? По другим приборам цех выполнит план? – Как вам сказать... Полную уверенность дает только страховой полис. – Порядка нет в цехе, – сказал Гукасов, прищу-рив косые глаза. – Хиленький у нас начальник. Копытина бы нам сюда... – У Копытина тоже нет порядка, – буркнул Бутаков. – Порядка нигде нет, – ухмыльнулся Рублевский. – Да, и у Копытина нет порядка, – быстро вставил Матвеич, словно заминая реплику Рублевского, – зато он уверенно ориентируется в своем беспорядке. Все засмеялись. Леня Копытин был начальником механоштамповочного и в своем хаосе разбирался с величайшей твердостью. У него были какие-то стычки с комиссией народного контроля. Бутаков не интересовался тем, что не касалось его работы, но об этом знал потому, что в кампании против Копытина активное участие принимал Самчук. Потом оказалось, что член коллегии Госкомитета по автоматизации и приборостроению родной дядя Копытина. И все успокоилось. Самчук стал здороваться с Копытиным с трогательным дружелюбием, а Леня отвечал ему брезгливой гримасой. Матвеич, выждав паузу, сказал: – Александр Николаевич, если вытащите эти приборы, обещаю, что буду диспетчировать производство, чтобы вам поменьше было с ними хлопот после освоения. А с планом в прошлом месяце было хуже, чем теперь, – повернулся он к Пацюрко. – Со снабжением вакханалия… особенно в последние дни… И все же план сделали. – Чем гордиться, Борис Матвеевич? – пожал плечами Рублевский. – Ведь выпускаем, простите за грубость, дрянь. – Это ты через край! – проворчал Пацюрко. – Да? Ну, назови хоть одну безупречную модель. – Молчание. – Лагометр? Нетехнологичен. Блочный усилитель? Перегре-вается. Импульсный генератор? Давным-давно устарел. Ну? Матвеич развел руками и улыбнулся: – Этого я не могу, Сергей Александрович. Мое дело диспетчерское: найти общий язык с людьми, нажать, уговорить поторопиться. А больше... Есть инженеры, технический контроль… Есть, наконец, совесть... Пусть каждый делает свое дело. Александр Николаевич, вы, на-деюсь, не приняли это на свой счет? – Бутаков дернул головой и продолжал паять. – И вообще, Сергей Александрович шутит, он у нас такой. Рублевский печально растянул губы: – Конечно, шучу. Мы не делаем брака. Просто ни один прибор не похож на собрата. Индивидуальная настройка, твор-ческое разнообразие... Бутаков сморщился. У него был вид человека, у которого разыгрался геморрой. – Не буду мешать. – Матвеич, кланяясь, отступал к двери. – До свидания. Едва он вышел, Бутаков бросил паяльник и сказал: – Жрать хочу! Который час? Семь? Ничего себе! Рублевский прищурился и встал: – Директивная мысль! Надо отдохнуть. Кто еще хочет есть? Оказалось, что все. Столовая уже закрылась. Рублевский вызвался пойти в магазин. Стали рыться в карманах, набрали два рубля шестьдесят копеек, да рубль дал Мищенко, откупился рублем и удрал, хотя никто его не держал, вовсе он не был нужен. – Хлеба купи, – наказывал Бутаков, – колбасы, сыру, халвы или… Ну, в общем, смотри сам. – Посмотрю в пределах предоставленных кредитов. На шоколадные торты и паюсную икру не рассчитывайте. – А я бы съел, – заявил Гукасов, моргая косыми смеющимися глазами. – Колька! (Толкнул Пацюрко). Как насчет икорки? Кетовая спинка... Зубатка... Осетринка... Пацюрко безразлично качнул, Валутин выругался. – Смотрите, труженик наш отозвался! – осклабился Гукасов. – Хватит, – оборвал Бутаков. – Так мы до второго пришествия не закончим. Установилась тишина. Щелкнут кусачки, звякнет о стол пинцет. Шарканье подошв по цементному полу, скрип табуреток, запах горелого флюса, да солнце беззвучно золотит переплет рамы и мелкую решетку в окне. Валутину хочется размяться, но он видит согнутые спины Пацюрко и Гукасова, не расположенное к шуткам лицо Бутакова над осциллографом, кривится, вздыхает и продолжает паять, вытягивая шею, чтобы загля-нуть в расположение номиналов у Пацюрко. Вернулся Рублевский. Шумно набросились на свертки – хлеб, колбаса, консервы, лимонные вафли... – А где же это?.. – разочарованно щелкнул себя по горлу Пацюрко. – Шик-блеск, – сказал Бутаков. – Пир на весь мир. А это после победы. Сперва ели молча, жадно. Бутаков тяжко двигал челюстями, уставленный в окно взгляд был невидящим. Дернул головой, хмыкнул, с набитым ртом неразборчиво сказал Пацюрко: – Коля, конденсатор на заземлении надо заменить. Понял? Пацюрко на миг отупел глазами, кивнул: – Ага... Ясно. – Потому что... – Ясно, говорю, можешь не объяснять. – Перерыв, – сказал Рублевский, убирая остатки еды. – Скажем, две партии «блиц» по десять минут. Кто первый? Первыми сели Гукасов и Валутин. – Посмотри на себя, – подзуживал Гукасов. – Жевательный аппарат у тебя что надо, а мыслительный – наоборот. И тоже лезешь в шахматы. Ну, куда тебе? Он и впрямь выиграл шутя, на место Валутина сел Пацюрко, а Рублевский и Бутаков вышли покурить. Уселись на ту же скамейку у входа. Прямо за спинами уходила приземистая стена цеха с нависающим козырьком крыши. Теперь стало тихо, никто не сновал по территории, да и в цехе почти не оставалось людей. Солнце исчезло, то ли село, то ли скрылось за домами. Еще теплились золотистые облака, таяли, снова появлялись. Небо на востоке налилось влажной тьмой, там зажглась робкая звездочка. Бутакову показалось, что она движется. Не спутник ли? Он тронул Рублевского: «Смотри, спут-ник!» Это действительно был спутник, он незаметно поднимался к зениту, а, выйдя на светлую часть неба, перестал быть виден. – Кто это? Какой? – пытался догадаться Бутаков. – Кто его знает. Их столько сейчас вокруг Земли – и наших, и американских, мирных и военных... Он встал, закурил индийскую сигарету, с отвращением отшвырнул – сладка, приторна, – пошарил по карманам, снова сел, подтянув острые складки брюк. – Ты это серьезно насчет приборов? – спросил Бутаков. – А ты не согласен? «Количество переходит в качество» – это мы усвоили, это и дети повторяют. А если зайти с другой стороны и прочесть: «Качество переходит в количество»? Перестанем изводить собственные нервы, материалы, энергию, воспитаем традицию качества… Она нам не помешает, а? Как, по-твоему? – Ты меня имеешь в виду? С такими сволочами, как Самчук!.. валандаться тут ночами... – Сядь, не ерепенься. Если бы все работали, как ты, – это была бы иная, качественно высшая жизнь. – Бутаков искоса вгляделся в его лицо: не смеется ли? Нет, не смеется, напротив, грустен. – Но мы, грешники, не тверды: сегодня принципиальны, завтра колеблемся... Одни и те же люди. Не так ли? – Это ты обо мне? – Саша, ты придурковат? – Я устал. – Извини... Может, закончим на сегодня, пойдем по домам? – Бутаков молча покачал головой. – А что до Самчука, не возмущайся, но он даже тебя держит в страхе. Я понимаю, ты с удовольствием сделал бы безупречный усилитель, но боишься рисковать. Самчука устроит цифра, о ней ты и печешься... Он замолчал. Фланирующей походкой приближался Пичугин – дежурный по заводу. – Все авралите? Саня, дай прокатиться. Здесь, по заводскому двору. – Нет. – Не будь жмотом. Надо широко, по-социалистически, смотреть на частную собственность. Дай ключик, я всего пару кругов... – Отстань! Поднялся и ушел в темные ворота цеха. Шахматная баталия длилась: опять Валутин против Гукасова. Бутаков кашлянул, Пацюрко вполголоса сказал игрокам: «Кончайте это». Гукасов с готовностью встал: – Сдаешься? – Нет, доиграем. – Некогда, пошли. – Чего – некогда? – возмутился Валутин. – Ложил я на это дело! Рабочее время кончилось! Нечего тут порядки устанавливать! Пацюрко снял с полки очередной усилитель, на лице его появилось злобное выражение, но молчал, сжав челюсти, перекатывая желваки под пергаментной кожей. Из-за того, что взбунтовался Валутин, взорвался и Бутаков. Поправлял очки, возил ладонями по верстаку, башмаками по полу и понимал, что сейчас вскочит и заорет, что получится это неубедительно и визгливо, но Валутин не унимался, и терпение иссякало. Выручил Гукасов. Прищурил косые черные глаза и сказал: – На соревнования ездить – ты тут как тут, премии получать – пожалуйста, а остаться пару дней в месяц вкалывать так сразу про законодательство вспомнил. А когда стеллаж заказывал по себестоимости, без накладных расходов, тогда о правах думал? Валутин выругался сквозь зубы и пошел к двери. – Ты куда? – гаркнул Пацюрко, вытянув вслед иссушенное желтое лицо. – Не ори! Покурить выйду. – Дай ему покурить, Коля, – сладеньким голосом пропел Гукасов. – Они-с устали-с. Валутин яростно хлопнул дверью. На скамейке у входа курили Рублевский и Вовка Пичугин, Вовка травил о своих подвигах, это его любимая тема. Валутин присел рядом, тоже закурил, неприязненно оглядывая двор, мрачное, с маленькими окошечками, складское здание напротив, каштан, превратившийся в шелестящий прохладный массив. – Ну, что? – спросил Рублевский. – Ничего. – Валутин пожал плечами. – Вот... покурить вышел. Рублевский встал, бросил окурок, глянул на темнеющее небо. – Что ты волнуешься, Серж? К чему столько человеколюбия? – съязвил Пичугин. – За ошибки лаборатории ты не в ответе,. – Я волнуюсь потому, что ты спокоен. – При чем здесь я, когда есть Бутаков? – Запнулся, вспомнив, как возился Бутаков с его прибором для измерения вибрации. – В общем, Серж, не надо, мы не на собрании. Есть сопровождающий инженер-исследователь, это его дело. – Толстая у тебя кожа, Пичугин, и жира много. – Этот жир защищает меня от холода окружающей жизни, – парировал Пичугин и сам же рассмеялся. Смех прозвучал одиноко. Рублевский от входа в цех сказал: – Присутствующие почтили очередную остроту минутой молчания. И скрылся, растаял во тьме, еще более густой, чем окружающая. – Это мне до лам-поч-ки! – махнул рукой Пичугин. – Толя, как дела? На соревнования не собираешься? Золотое время, особенно если на юг, к морю. – Пока не предвидится, – ответил Валутин и неожиданно для себя ипытал неприязнь к старому знакомому. – Жаль. А Саня жмот, – неожиданно перескочил Пичугин. – Однажды он уже имел за это бледную жизнь... воткнул я ему как-то спичку в бензопровод... Ох, как он чертыхался! Повторим? Надо учить! Присев на корточки, снял ограждение, зашарил под голубовато-глянцевым чехлом. Валутин молча следил за ним, покуривая, как вдруг Вовка дернулся, вскочил, забегал по двору, взбалтывая рукой и нелепо припрыгивая. – Б-бу-бу! Ох-хо-хо! Б-балбес! Т-тупица! Шуток не понимает, идиот чертов! – Ты чего скачешь? – удивился Валутин. – Ударила бы т-тебя т-тысяча вольт, я бы п-посмотрел, как бы ты заскакал! – Да откуда тысяча вольт? В аккумуляторе?! – Тупеешь от утомления! – раздраженно сказал Пичугин. – Спроси у Сани, как низкое напряжение постоянного тока преобразуется в высокое, он тебя научит этим мудацким фокусам... «Настоящих людей очень мало, на планету совсем ерунда», – запел он, уходя и взбалтывая контуженой рукой. Валутин проводил его взглядом и вернулся в цех. Бутаков все так же сидел за осциллографом, над ним склонился Рублевский, а Гукасов и Пацюрко что-то смущенно ему доказывали. – Нет! – отрубил Бутаков. – Когда найдем, тогда и будем продолжать. – Да ведь собрать на всякий случай можно! – убеждал Пацюрко. – Ведь не успеем до конца месяца! – поддержал Гукасов. – Идите домой. Ясно? Все. – Ну, как хочешь. Только учти, потом надо будет сидеть ночами, так привет Шишкину, – обозлился Пацюрко. – Ну и катитесь к чертовой матери, – буркнул Бутаков и прилип к раструбу осциллографа. – Я вам сейчас переведу, – вмешался Рублевский. – Саша сказал: «И вам не стыдно марать свою совесть и выдавать под видом прибора дрянь? Я вот не могу этого позволить и буду сидеть, пока не узнаю, где зарыта собака. Думаю, что и вы не откажетесь работать столько, сколько нужно, но прибор выпускать полноценный». Правильно, Саша? – Правильно, правильно, – кисло пробормотал Бутаков, не оборачиваясь, и все засмеялись. – Саша, там Пичугин полез в твой мотороллер, и его здорово дернуло, – сказал Валутин. – Было от чего или так, придуривался? – Было, – сказал Бутаков. – Ничего, ему полезно, не будет всюду совать нос. Опять рассмеялись. Они шумно прошли возле окна, снаружи в освещенной полосе мелькнули их светлые рубахи. Опустевшая комната стала непомерно большой для двоих. Бутаков судорожно вздохнул и придвинул к себе лист бумаги… …Потрескивал паяльник, шуршала газета в руках Рублевского, карабкался к потолку и серел дымок сигареты, тянулся лентами, свивался в кольца. На экране осциллографа зеленой змеей застыла синусоида промышленной частоты – однообразная, усыпляющая... В двенадцать Бутаков вышел на середину комнаты, потянулся и длинно, замысловато выматерился. – Порядок! Вот твое качество... Кто контура мотал? – Не знаю. – Потому и качество такое, что не знаем. Именное клеймо каждому в зубы – и пусть тогда покрутится! Ну что, пошли? – У меня давно нет возражений, – улыбнулся Рублевский. – Прохладно стало, – удивленно сказал Бутаков, выйдя во двор, и вздрогнул. – Ничего удивительного, полночь. Ну... – Обожди, Сережа, я тебя отвезу. – Валяй, и здесь не возражаю. – Давай перекурим, ладно? У тебя есть? Рублевский вытащил сигареты, не индийские, обыкновенную «Аврору», горьковатую, приятную. Бутаков со вздохом облегчения откинулся на спинку скамьи, поближе к стене, нагретой и дышащей сухим, легким теплом. Сидели, шумно – оттопыренными губами – выдыхали дым, глядели на небо, обсыпанное маленькими звездочками. – Сережа, а ты до этого где работал? – Четыре года в Омске, на заводе, о котором не знал, что там порядок. Здесь понял. Все, как известно, познается в сравнении... Друзья устроили меня тут в одну контору, диссертацию делать. Оказалось не по мне. Оттуда прыгнул на первое подвернувшееся место – сюда. А уж здесь... – Дыра! – сказал Бутаков. – Я как кончу институт... – Ты на каком курсе? – На шестом. Кончу – уйду в любую ремонтную шарашку. Фалалеева жаль оставлять, с ним приятно работать. Зато этого придурка Самчука не будет. – Главная забота жизни – избавиться от Самчука, – засмеялся Рублевский. – А что ты думаешь? Такая сволочь! – Ну, это правда, в этом ему не откажешь. Но ты напрасно возводишь его в степень. Проблема не в нем, а в условиях, которые дают ему возможность преспокойно существовать... – Таким всегда было и будет преспокойно! – При нашем попустительстве. – Да брось ты! – Не отвечай так уверенно. Твой жизненный опыт на уровне мальчика Пети, ученика первого класса средней общеобразовательной школы… Обожди, сейчас объясню. Начинающим все объясняют на примерах. Кто, по-твоему, самый дельный из наших начальников цехов и отделов? – Копытин. – А знаешь, что на Копытина закручивалось дело? – Ну, у него же такой дядя... – Дядя… Это все, что ты слышал? Между делом: нет у него дяди, мы его выдумали. – Бутаков захохотал. – Но это, так сказать, деталь. А суть дела в том, что кое-кому мы показали зубы. Показали, что не желаем, чтобы Самчуки определяли направление. Копытин реорганизовал цех с немалым риском… – Да ничего, бы ему не было! – Это не ты говоришь, это внутри тебя такая улитка, которая желает во что бы то ни стало доказать себе, что все в этой дыре, как ты ее называешь, благополучно, и поэтому можно не участвовать в ее жизни. Мы использовали однофамильца в Госкомитете, но это лишь внешняя сторона дела... Ладно, это как-нибудь в другой раз… Поедем, пожалуй? – Да. Садись покрепче. Бутаков ухватил за рога мотороллер, оттащил от стены, утвердился на сиденье и достал из кармана ключ. Мотороллер добродушно забурчал, щелкнул, тихо тронулся. У темного каштана Бутаков заложил первый вираж. Подъехали к воротам, вышел ленивый охранник («Чего сигналишь? Пожар? Успеешь!»), открыл ворота, выехали. На щербатом асфальте лежали блики фонарей, улица была пустынна. Так же пусто было и на проспекте Свердлова, только однажды обогнали неторопливый троллейбус, уютно светившийся изнутри. Теперь все сидели, не то что стоячие тюльки в часы пик. – Отчаянный ты, – сказал Рублевский, когда Бутаков подвез его к дому. Он разминал ноги на тротуаре и похлопывал рубчатую рукоятку руля. – При твоей скрупулезной методичности никогда бы не поверил, что ты такой лихой ездок. – А ты хороший пассажир. Иногда со мной наш Кузя ездит, нам по дороге, так он как вцепится в меня! И на каждом вираже как студень. Дрожит, носом меня клюет. А ты на виражах откидываешься, помогаешь, и сидишь крепко... – Обмен комплиментами! – улыбнулся Рублевский. – Ну, спасибо. А насчет Самчука… Они всюду есть, Саша. До завтра! Вошел в слабо освещенный подъезд, поднялся по ступеням, исчез, растаял. Бутаков посмотрел на дом, на фонарь с номером, запомнил на всякий случай: номер пятнадцать. Завел мотороллер, тронулся. Все-таки здорово провернули сегодня все дела. Сергей – глыба, самому ни за что бы не справиться. И так стыдно, паршиво стало, когда он насчет дрянных приборов и все такое... Другого послал куда подальше, а его не захотелось... И с ребятами не дал рассориться... Здорово они выдали насчет авторитетного дяди! (Хрюкнул). А кто – они? А он, значит, улитка... Что ж, верно в какой-то мере. Хочешь что-нибудь сделать по-хорошему – и боишься, потому что Самчук, потому что количество надо гнать, а за качество не больно спрашивают... Посопишь, посопишь, с Кузей или с Вовкой Пичугиным пошепчешься – и все идет по-прежнему... Вот и своя улица, тихая, темная. Фонари погашены, светятся только редкие окна. В парадном, конечно, стоит эта бездомная парочка… Так и есть! Скоро здороваться начнем. Стараясь не греметь, протащил в подвал мотороллер, бегом мимо испуганно замершей парочки взлетел на третий этаж, поковырял ключом, на цыпочках, через крохотную переднюю, вошел в комнату. Скрипнули половицы, Валя в постели под простыней шевельнулась, приподняла голову. – Почему так поздно? – Я же тебя предупредил... – Возьми поешь, в кухне приготовлено. – Не хочу, ел на работе. Окно не закрывать? – Не надо, жарко. Спать, спать! На ходу сбрасывая рубашку, подошел к Танюхиной кроватке, послушал ее уютное сопение, стащил туфли, носки, брюки, лег, вытянулся рядом с Валей, блаженно расслабил мышцы. Хорошо-о! Валя, засыпая, сильно вздрогнула, он обнял ее узкое плечо. Уличный фонарь отпечатал на потолке переплет оконной рамы и узор гардин. Ритмично капала вода из кухонного крана. С усталой досадой опять напомнил себе: надо починить. Он уснул мгновенно. О красивом пейзаже и фотоаппарате так и не вспомнил Впервые в журнале ЗВЕЗДА, № 9, 1969 г. |