ВОЗРОЖДЕНИЕ КОЛОССА (Рецензия на книгу Дэвида Глантца о наших потерях в войне) У Победы тысяча отцов, гласит поговорка. Может, именно потому, что я всегда ее помнил, меня привлек Майк Брэдшо. Мы, советские, в ответ на непризнание нашего вклада в Победу, выработали свое противоядие: презирали союзников. А этот союзник удивил. Он не только не выпячивал роль Англии, но даже не гордился ее решительным вступлением в войну за идеалы демократии при полной неготовности острова не только к наступлению, но даже к обороне. Я многим обязан своему британскому другу. Это он, хоть и в ограниченном варианте, научил меня западной терпимости. Это он втянул меня в сферу разговорного английского. Чертежные столы наши стояли рядом, а Майк воплощал лучшие традиции британского упорства. Светлые глаза его были чисты, рыжие усы добродушны, преимущество в росте как-то почти скрываемо. И корона, в конце концов, одолела серпо-молот. А уж когда, пускаясь в воспоминания, Майк представлял мне центральное событие рядового дня войны, которым, оказывается, была сводка с Восточного фронта (с Первым фортепьянным концертом Чайковского в качестве бравурной увертюры), и как собиралась у приемника семья, чтобы услышать о боях в далекой России, где перемалывался вермахт за глумления его люфтваффе над мирными британцами – ну, этому я и вовсе внимал, как сказке. Постепенно сознание мое смирялось с тем, что британцы, по крайней мере, поколение Майка и переживших войну его ближайших предков, не могут холодно относиться к России: со дня ее вступления в войну атмосфера Великобритании существенно потеплела. После знакомства с Майком я перестал удивляться, натыкаясь на теплые слова в адрес России в книгах английских историков, вроде «Большой стратегии» Дж. Батлера: «С момента немецкого вторжения в Россию начался новый период войны. Хотя значение этого события вначале не было до конца ясно, оно поистине явилось поворотным пунктом в войне. С 22 июня 1941 года и до тех пор, когда русские войска прошли по руинам Вильгельмштрассе, Германия непрерывно вела военные действия на Восточном фронте, выхода из которых для нее не было». Такая вот фраза. Может, ради нее одной «Большую стратегию» издали в СССР в 1959, всего через два года после ее выхода в Великобритании. И даже сделали издание подписным. Словом, читая книги британцев, посвященные изучению и описанию Русской войны, вроде трудов великолепного историка-аналитика Джона Эриксона, я понимал мотивы этого интереса: британцев отделял от фашизма не Атлантический океан, а лишь узкий Ламанш. Но из-за океанского далека участие России в войне умалялось до едва заметной точки. Признательность заокеанских союзников русскому оружию таяла, как айсберг, в водах Гольфстрима. Да и мудрено писать сочувственно о том, от кого ожидаешь ядерного удара. Лишь здесь я узнал о размахе паники среди ровесников-американцев: бросали хорошо оплачиваемую работу и уезжали в глухие углы, подальше от больших городов и стратегических объектов, строили подземные дома-убежища с двойными выходами, кессонами и хитроумными фильтрами-ловушками, на годы запасались продовольствием и пресной водой, автономными источниками электричества, аккумуляторными батареями. Прокатилась эпидемия самоубийств: не желая жить в страхе и напряжении, многие предпочитали немедленную смерть. Поэтому недоброжелательность американских историков, даже таких крепких профессионалов, как Альберт Ситон, была мне понятна. Ничего не поделаешь, человеческий фактор и в истории дает о себе знать. Неприязнь американской историографии в описании Русской войны я принимал, как данность. Именно контрастностью отношения пронзила меня первая же прочитанная мною книга Дэвида Глантца «Главное поражение Жукова» – о провале проведенной одновременно со Сталинградской («Сатурн») наступательной операции против группы армий «Центр» под кодовым названием «Марс». Пронзила сочувствием к нашим баснословным потерям. Что им наши потери? Потери были козырем Сталина в его политической игре. Он кровью народа оплачивал захват Европы. А тут иностранец, американец (!) берет себе электронным адресом – Ржев! «Я убит подо Ржевом…» Ржев – символ наших потерь. Непрерывные и бесплодные попытки наступления на этом главном – московском! – направлении следовали одно за другим. Александр Твардовский был чутким современником. Зря он, фронтовой корреспондент, таких слов не написал бы. Цифрами он, разумеется не располагал, их и поныне нет, их никогда не будет, но горячих точек войны не скрыть, по крайней мере, от своих, от фронтовиков. Воевали и гибли всюду, но Ржев был адом, сюда никто не желал попасть. Операция «Марс» затеяна была в расчете на то, что немцы кинутся помогать Паулюсу и тем обнажат центральный участок. Прорыв в центре при одновременном успешном наступлении Красной Армии на юге означал развал всего Восточного фронта Второй Мировой войны. Это и немцы понимали. И Паулюсу помогать не кинулись. Не сразу. Чем обрекли его, зато спасли Восточный фронт. Так что со стратегической точки зрения операция «Марс» бессмысленной не была. Но была предельно жестокой, даже бесчеловечной. Именно сюда привлекалось внимание вермахта. Силы копились без тех мер секретности, какие принимались у Сталинграда. Командовать войсками назначен был Жуков, а танковую армаду возглавлял Катуков – самые что ни на есть нелюбимые немцами имена. Германская разведка знала о готовящемся здесь наступлении. Именно потому и проморгали концентрацию сил у Сталинграда, что ждали наступления на Центральном фронте. В результате этой сковывающей операции одни только безвозвратные потери Красной Армии в операции «Марс» составили более ста тысяч убитыми и двести тридцать пять тысяч ранеными. (Для справки: американцы во всей Второй Мировой войне потеряли убитыми 350 тысяч человек). На такую отвлекающую операцию не решилась бы ни одна капиталистическая держава. Что и вызвало у Дэвида Глантца, лишь свыкавшегося тогда с русской манерой добывать победу любой ценой, мнение об операции, как о сокрушительном поражении Жукова… Уже много лет Дэвид Глантц упорно, кропотливо, терпеливо докапывается до истинной цены Победы. Тот, кто знает, чего стоит проникновение в Центральный архив Министерства обороны, поймет смысл нагромождения моих определений. Так что не зря New York Review of Books на суперобложке книги Глантца назвал автора великолепным историком и блестящим детективом. Книга получила много хвалебных отзывов, когда многословных, а когда и лапидарных. Если Slavic Review объяснил достоинства книги тем, что ее автор практически в одиночку скорректировал односторонний взгляд германской стороны, исказивший понимание войны Западом, то World War II появление каждой новой книги Гланца считает событием первостепенной важности, а Journal of Military History и попросту припечатал: «Гланц лучший в мире знаток советско-германской войны». Как ни обидно для русского уха, но, если иметь в виду полноту собранного материала и его всестороннее осмысление, это и впрямь так. Английский (вернее, шотландский, что для нас одно и то же, хотя для британцев вовсе нет) историк Джон Эриксон первым – позор для российских историков! – последовательно описал ход войны в двух книгах «Путь к Сталинграду» (1975) и «Путь к Берлину» (1983). В этих книгах он опирается на мемуары советских и немецких генералов. Дэвид Глантц не пожелал следовать этим путем. Его книга – исследование документальное, основанное не на мемуарах, а главным образом на архивных документах. Книга «Возрождение колосса» имеет подзаголовок: «Красная Армия в войне. 1941-1943». Любой, знакомый с предметом, тут же вспоминает название другой книги: «Трагедия РККА. 1937-1938». Автор ее академик Олег Сувениров. Дэвид Глантц стал внимательным его читателем. И в своей книге, параллельность названия которой с книгой акад. Сувенирова напрашивается сама собой, он не рассказывает, а показывает, какой ценой и с какими усилиями разгромленная чистками Красная Армия училась воевать под смертельными ударами вермахта. Конечно, нам, гражданам СССР, наипаче современникам войны, казалось, что мы знаем истинную цену Победы. Оказывается – нет, не знаем. Не знаем деталей. Не знаем всех сторон дела. Не знаем размаха многопредметных усилий Генштаба по мобилизации людских ресурсов и восполнения главного, в чем Красная Армия на момент начала войны катастрофически уступала вермахту, а именно: качеству командования на всех уровнях управления войсками – от ротного до руководства направлениями. «Наибольшей проблемой армии была острая нехватка тренированных, опытных и компетентных командных кадров и штабных офицеров на всех виртуальных уровнях командования – естественный результат сталинских намеренных и опустошительных чисток офицерского корпуса Красной Армии с 1937 по 1941 год и драматического роста Красной Армии… с 1.513.000 в конце 1938 года до 4.200.000 на 1 января 1941 года. …На офицерский корпус Красной Армии эта нехватка возложила невыносимое бремя, которое стало катастрофическим для армии и страны после 22 июня 1941 года. В дополнение к ликвидации почти 50.000 наилучших и наиболее подготовленных командиров и военных теоретиков, сталинские чистки, которые все еще продолжались, когда война началась (факт, которого избегал касаться в своей книге даже акад. Сувениров, но который дерзко отмечает американский исследователь! – П.М.), оказали парализующий эффект на уцелевших офицеров». Далее следует интересный пассаж – единственный во всей книге, относительно которого я придерживаюсь противоположного с автором мнения. Говоря о том, что сталинские политические шоры поставили высших командиров в крайне неблагоприятные условия, при которых они не смели самостоятельно оценивать реальную ситуацию, автор пишет: «Например, допустимо ли предположить, что любые командиры Красной Армии, даже такие, как выдающиеся, но уничтоженные перед войной лидеры, подобные Тухачевскому, Уборевичу, Гамарнику, Якиру и Корку, могли справиться с вермахтом в июне 1941 года более эффективно, чем их польские, французские и английские коллеги в 1939 и 1940? Никто никогда не узнает этого наверное, но мы все же знаем, что экстраординарные обстоятельства, сопровождавшие операцию «Барбаросса», в равной степени сковали все командные кадры, как способные так и неспособные». Могу лишь повторить то, что написал в своей книге «Читая маршала Жукова»: При живых и остающихся на высших командных постах Тухачевском, Уборевиче, Якире не могли сложиться те экстраординарные обстоятельства, которые сопровождали операцию «Барбаросса. В помощь себе призову столь авторитетного военного, как маршал Александр Михайлович Василевский, который уверенно полагал, что, не будь чисток, не было бы и самой войны… Книга Дэвида Глантца не популярное чтение. Она не выстроена сюжетно, как это делают писатели-прозаики, – с завязкой, экспозицией, с кульминацией в должном месте и с развязкой в конце. С примечаниями, библиографией и индексом эта книга в 800 с лишком страниц, с массой таблиц, с перечнем воинских частей, вплоть до полков, с фотографиями техники и военных деятелей описываемого периода, первую свою кульминацию содержит уже на стр.124, в заключении первой части. Там, подводя итоги мерам по укреплению дисциплины в Красной Армии всеми средствами, не стесняясь самыми драконовскими, автор пишет: «Соединенные несомненной ненавистью к немецким захватчикам с призывом к дремлющему русскому национализму, с традиционной солдатской любовью к Родине (это слово так и написано у Глантца, в английской транскрипции, разумеется) и надеждами на светлое послевоенное будущее, эти меры помогли гарантировать то, что красноармейцы продолжали сражаться, не взирая на потери. В то же время, конечно, эти жесткие дисциплинарные меры создавали угрозу того, что в определенный момент Красная Армия могла попросту распасться, как распалась ее предшественница, царская армия, в 1918 году, или что ее находящиеся под постоянной угрозой и запуганные руководящие кадры могут осуществить переворот. Тот факт, что ни развал, ни заговор не имели места, рождает безмолвное признание безжалостной эффективности сталинского режима». (Тут-то и время вспомнить, что вождь позволил себе раскапризничаться после катастрофического начала войны лишь потому, что не было в вычищенной стране никого, способного принять у него власть. При живых Гамарнике, Тухачевском, Уборевиче и Якире он капризничать не стал бы. Не пожалели бы, спокойно приняли бы отставку горячо любимого аматора-полководца…) Уже в самом начале книги Дэвид Глантц опровергает общепринятый взгляд на периодизацию Великой Отечественной войны. Подавляющая – в буквальном смысле! – масса историков и не историков придерживается взгляда, что после поворота под Москвой у вермахта не было шансов выиграть войну против СССР. (Мне не известен ни один историк, осмеливающийся утверждать обратное, зато есть один, Ричард Столфи, утверждающий, что Гитлер проиграл войну уже 10 августа 1941 года, приняв решение брать Киев в ущерб Московскому направлению. Я и сам, кстати, временами склоняюсь к тому же непопулярному взгляду). Глантц считает, что у вермахта были реальные шансы повергнуть СССР и в 1942 году, если бы операция «Блау» разворачивалась в одном направлении: на Сталинград ли и Астрахань – или на Кавказ. Разброс сил по обоим направлениям привел к вязким боям и в Сталинграде и на Кавказе и, в результате, к необратимому повороту в ходе войны 19 ноября 1942 года. Одним этим Дэвид Глантц заявляет особое мнение, отличное от мнения всех, и оно не менее обоснованно, чем мнение Ричарда Столфи: с учетом многонационального кавказского фактора прорыв вермахта к турецкой границе мог привести к тому, что бакинская нефть не только стала бы недоступна СССР, но и – хуже того! – стала бы доступна вермахту. Читателю самому предоставляется судить о том, как после этого разворачивались бы события на Восточном фронте Второй Мировой войны… В первой части книги автор почти без анализа, сухо и кратко, описывает события первого (до 19 ноября 1942 года) и второго (до конца 1943 года) периодов войны, делая упор на так называемых забытых советских наступлениях и контрударах – на тех, результаты которых не оправдали возлагаемых на них надежд и привели к жесточайшим потерям, но, тем не менее, сбили железный график «Барбароссы» и «Блау». В 1941-м к таким операциям он относит контрудары в районах Кельм, Дубно, Резекне и Гродно (в июне), контрудары в районах Сольцы, Лепель, Бобруйск и Киев (июль), в районах Старая Русса, Смоленск и Киев (август), Смоленск, Ельня и Рославль (сентябрь) и Калинин (октябрь). Один этот перечень резко меняет в наших глазах всю картину сорок первого года. То, что знал и чего не осмелился написать в своих «Воспоминаниях и размышлениях» опальный спаситель отечества маршал Жуков, теперь самостоятельно открывает и, вопреки установившемуся мнению, смело подытоживает Дэвид Глантц: «Демонстрируя, что стратегическая оборона Красной Армии с 1941 году не была столь случайной, импровизированной и пассивной, как это описывалось до сих пор, а наступление вермахта не столь совершенным и неотразимым, эти «забытые сражения» объясняют, почему вермахт в конце концов потерпел поражение у стен Москвы в начале декабря». Этими словами Глантц заканчивает относящуюся к сорок первому году главку под названием «Забытая война» – главку, которая заключает в книге описание каждого года войны и содержит список таких вот забытых сражений истекшего года. Второй раздел книги – СИЛЫ – содержит подробный анализ всех вооруженных сил и военных средств страны. Рассмотрены ПВО, резервы Ставки, военные округа, силы НКВД, их структура и эволюция функций на протяжении каждого рассматриваемого периода войны, танковые, механизированные и кавалерийские соединения, артиллерия, войска связи, транспорт, включая железнодорожные и инженерные войска. Это не простое перечисление средств, но глубокий анализ родов войск, их оснащенности и развития от состояния, в каком застало их начало войны, и до того, в котором они стали удовлетворять потребности войны на уровне стабильного достижения побед. Этот раздел книги интересен лишь специалистам, но, думаю, ветераны всех специальностей будут потрясены скрупулезностью анализа и строжайшей методологией, никогда не уходящей в сторону от предмета. Четкая дисциплинированность выдает в авторе военного ученого, человека не без специального образования. Третий – и последний – раздел книги называется «ЛИДЕРЫ И ЛИДЕРСТВО». В этом разделе рассматриваются потери офицерского корпуса в годы войны, приводятся ужасающие цифры этих потерь по годам и описывается процесс их возмещения – воссоздание корпуса полевых командиров и штабных офицеров учебными заведениями и курсами усовершенствования личного состава в обстановке поражений, грозящих стране смертельной опасностью. Если в предыдущих разделах автор книги выказал доступное лишь военному исчерпывающее знание техники и организации войск, то в этом разделе он блеснул краткими характеристиками военных деятелей, начиная с руководителей направлений – Ворошилова, Тимошенко, Буденного. Их некомпетентность описана коротко и хлестко – так же, как их владыки, главнокомандующего. Глантц, впрочем, отмечает, что после провалов лета 1942 года Сталин, в отличие от Гитлера, понял пагубность навязывания своих решений и отказался от такого руководства войсками в пользу коллегиальности на основе мнения тех, кому доверял. На протяжении всей книги Глантц многократно повторяет имена десятков советских военачальников, командующих армиями, корпусами, даже дивизиями, нигде не исказив их и не спутав инициалы, что само по себе возбуждает чувство, что история нашей войны написана нашим человеком. Под пером Глантца оживают имена выдающихся полководцев, командующих фронтами и армиями, в том числе незаслуженно забытые советской военной историей, такие как И.Е.Петров, М.М.Попов, Ф.И.Кузнецов, П.А.Курочкин, В.А.Фролов. Некоторые эпизоды и детали напомнят русскому читателю ходившие некогда и угасшие со временем слухи о несправедливой опале этих генералов, иные характеристики и вовсе окажутся для него неожиданными. Но мы-то копили свои знания с детства из всех источников, включая солдатские рассказы, и наше удивление перед этой представленной нам необъятной массой материала – лишнее свидетельство в пользу Дэвида Глантца, ничего этого не знавшего, но столько перекопавшего и осмыслившего в процессе создания своих книг. Временами осведомленность Глантца попросту озадачивает. Скажем, об отравлении Сталиным его верного пса Мехлиса буквально в канун собственной смерти вождя слухи ходили в 1953 году, кажется, лишь в ограниченном этническом кругу. Глантц знает и об этом, что кажется совсем уж невероятным. Предпоследняя глава книги, перед самым заключением, называется «Солдат Красной Армии». Этой главы я побаивался. Здесь легко было сбиться на восхваление выносливости, храбрости и скотского терпения русского солдата, над чем – из лучших побуждений, но, впрочем, не забывая противопоставить этому субъекту цивилизованное европейство – столь славно потрудились все германские генералы и, вторя им, все американские и английские историки. Лев Толстой, Наполеон, Бородино, русский стоицизм, русский мистицизм, русская рулетка – тут, несомненно, имела место некая предрасположенность именно к такому описанию русского солдата еще прежде, чем немецкие генералы типа фон Меллентина начали писать свои мемуары. Как Глантц избежал этого? Видимо, он исключительно тактичен. И еще более недоверчив. Как бы то ни было, он не пошел по пути восторженного восхваления русских Платонов Каратаевых. Он буквально пошел другим путем. Он невозмутимо проанализировал экипировку русского солдата. Вооружение, с которым его бросали на передовую. Московское ополчение, восьмиклассники под началом их любимого учителя русской литературы, уходили воевать с вермахтом, имея на пятерых одну мелкокалиберную винтовку и пять штыков. Он рассмотрел, во что они были одеты. А одеты они были в то, в чем в школу пришли. Затем разобрал рацион красноармейцев на всех фронтах 1941-1943 г.г. – сперва в калориях, а там, с позволения сказать, и в блюдах: похлебка из репы, иногда без соли. (Впрочем, и здесь Глантц со свойственной ему объективностью – не зря же он еще в прежние годы заслужил у советских историков особый ярлык буржуазного объективиста, в отличие от остальных западных историков, носивших жалкие ярлыки буржуазных фальсификаторов – отмечает, как медленно, но неуклонно улучшалась экипировка, вооружение и питание солдат на передовой). Но особенно подробно Глантц описал жестокий патронаж карательных органов, от ротного командира, имевшего право пристрелить струсившего, оробевшего или просто шокированного бойца, до политкомиссаров, заградотрядов, СМЕРШ – всю громоздкую иерархию смерти, нависшую над советским солдатом и делавшую страх гибели от рук врага мизерным по сравнению с ужасом перед быстрым и неумолимым судом своих… У советского солдата не было выбора. Но к величайшему достоинству книги отношу то, что, в отличие от всех своих коллег, Дэвид Глантц мужественно признает неумолимый факт: победа в той страшной войне, в условиях, в которых она началась и протекала, могла быть добыта лишь таким путем. Это центральная мысль всей книги, чрезвычайно важная еще и потому, что, кажется, нашей цивилизации придется помнить о ней постоянно, если она желает защитить себя… В заключение автор еще раз напоминает читателю о жестоком и дорогостоящем обучении Красной Армии в первые тридцать месяцев войны. Уже в первые три месяца вермахт уничтожил всю Красную Армию мирного времени и до основания потряс ее структуру. Победы осени 1941 года были своего рода чудесами и добыты они были лихорадочной мобилизацией массы наскоро обученных и плохо вооруженных резервистов, которые уплатили за эти победы ценой головокружительных потерь. В 1942 году весенне-летние попытки Сталина перехватить инициативу стоили Красной Армии 6 миллионов новых жертв и привели вермахт на Волгу и Кавказ. Двойное наступление Красной Армии в ноябре 1942 года было рискованнейшим предприятием и завершилось успешно в районе Сталинграда лишь ввиду наличия там слабого звена, 3-й румынской армии. Дальнейшие попытки владеть инициативой и развить успех привели к тому, что в феврале-марте 1943 года вермахт снова продемонстрировал свое тактическое превосходство, показав тем самым, что кровавое обучение Красной Армии еще далеко не завершено. От 22 июня 1941 года до 12 июля 1943 года, до поворотного пункта войны, Красная Армия не владела инициативой постоянно. Лишь тогда, пройдя курс мучительного обучения, Красная Армия была дипломирована с отличием на полях сражений вокруг Курска. И не оплошала, применив это обучение для своего марша к Победе в мае 1945 года. Но теперь, подводя итоги войны, западные историки все еще отстраняют свой взгляд от гигантских сражений на просторах СССР, более сорока процентов которых и вовсе забыты. Эти историки создают у своих читателей ложное впечатление, что бои за Эль Аламейн, операция «Торч» («Факел»), битвы за Салерно, Анцио, высадка в Нормандии и битва за Бельгию привели к победе над Германией во Второй Мировой войне! Этому в известной мере способствуют и российские историки. Они тоже предпочитают не вспоминать о неудавшихся операциях и об их высокой себестоимости в человеческих жизнях. Называя официальную цифру потерь, Дэвид Глантц не скрывает недоверия к ней. (Это, кстати, признают и русские исследователи, призывающие оценивать потери методом экстраполяции. Каково??) Эта цифра так велика и трепет автора книги перед ней так трогателен и нов, что одно это делает появление его книги выдающимся явлением в формировании современных взглядов. Что остается сказать в заключение? Только одно: эта работа не может быть оценена рецензией. Она будет оценена временем. Не похвалой какого-то одного человека, а постоянными ссылками на нее многих людей, которые станут возвращаться к ней снова и снова не столько даже за фактами и цифрами, сколько для того, чтобы впитать ту вдумчивую пытливость и подлинную человечность, которая не позволила автору книги пройти мимо еще одного факта и еще одной цифры. Не столь уж она и заметна среди миллионов убитых, но ужасает сутью своей: 339 тысяч советских солдат, уцелев в германском плену, погибли в сталинских лагерях. Мне больно и стыдно будет сказать об этом моему британскому другу Майку Брэдшо в очередном нашем телефонном разговоре… Петр Межирицкий, Сан-Диего ПАНОРАМА, № 18 (1308) В НОВОМ СВЕТЕ, № 18 (583) Май, 2006 |