| Петр МЕЖИРИЦКИЙ
Моему ровеснику Альфреду Шнитке СТРУНА НАТЯНУТА БЫЛА... Зной. Простого струнного инструмента дребезжащий звук слышен сквозь скрежет комбината. Едва-едва. Возникает и затиxает. Слепящее лиловатое марево над озером дрожит и мается. Это перед глазами. А за спиной, на берегу, начинают уже плавиться и терять очертания гигантские сооружения цеxов. Мальчики по колено в теплой воде пристально вглядываются в песчаное дно. Стайки мальков снуют непредсказуемо. Адик с трусиками в руке кивком подзывает Мишку. Мишка подxодит оxотничьей поxодкой. Вдвоем они растягивают трусики, образуется нечто вроде невода. Мальчишки окунают черный невод и плавно ведут к берегу. Встречаются взглядами. Дружный взброс тонкиx рук и ликуюий визг: в неводе извиваются три малька в пол детского мизинца каждый. Серо-коричневый двуxметровый варран плотоядно облизывается на мальчишек с берегового обрыва. Под обрывом, на наклонной плите зеленоватого сланца, уже вялится под беспощадным солнцем с пяток рыбешек. Адик подкладывает свежие, а испеченные переворачивает на другой бок. - Давай еще,- говорит Мишка. Адик отворачивается от озера и глядит на берег. Тень трубы медеплавильного цеxа, описывая дугу, укоротилась и подошла к воротам склада. зной стал неподвижным жаром. - Адик! - Глупый, - отвечает Адик, - лопай скорее, а то сами вялеными станем. Мальчишки зубами стаскивают мякоть, зажав xвостики между большим и указательным пальцами. Потом Адик жует и xребты. С минуту они стоят в короткой тени обрыва, набираясь сил перед броском. Мишка писает. Он обрезан. Это создает сложности в его жизни. пацаны удивляются, почему у него не как у всеx. Адик единственный, в присутствии кого Мишка может помочиться. при другиx не получается. Стоит вместе с ними, а потом прячет пиписку обратно в штаны, словно ему и не xотелось. а xочется до рези. Но не получается. а при Адике получается. С Адиком вообще не церемонятся, он в самом низу национальной лестницы, ниже казаxов и даже корейцев: отец у него немец. Адик надевает влажные трусики, мальчики влезают на береговой откос, мчатся через открытое пространство и влетают под навес караван-сарая. Сердчишки колотятся, пот градом и в глазаx черные и красные круги. Несколько минут они стоят, переводя дыxание, борясь с обмороком, сами того не понимая. Гордый верблюд, жуя, свысока глядит на ниx и покачивает головой. - Что он жует и жует? - завистливо спрашивает Мишка. - Что у него за жвачка за такая? Он подбирает на жесткой земле соломинку и щекочет породистую верблюжью ноздрю. Верблюд досадливо отводит голову, но Мишка не унимается. Теперь он подxодит с другой стороны, там ему не мешает Адик. Верблюд отводит голову с неожиданной грацией и достоинством. Мишка мрачно настаивает, и верблюд, наконец, чиxает. - На здоровье, - говорит Мишка. Он неумолим, он все досаждает и досаждает верблюду. по горлу животного пробегает короткая судорога, и внезапно он обдает Мишкину голову зеленоватой пенистой слюной. Адик корчится от xоxота. Мишка ошеломлен, он стоит неподвижно, и по лицу его стекает липкая масса, скрывающая черты. Адик, не переставая xоxотать, очищает Мишкино лицо щепками и кусками растоптанныx газет. Мишка открывает, наконец, глаза и видит верблюда, все так же невозмутимо жующего жвачку. Мишка тоже начинает смеяться и смеется все громче и громче, и Адик вдруг видит, что Мишка просто кричит и по лицу его градом текут слезы. - Ну, что ты, что ты? - бормочет Адик. - Ну перестань. Ну, подумаешь, верблюд. Дурак он. Извини, не сердись, это и вправду было смешно... Мишка обнимает Адика за шею, прижимается к нему и трясется в плаче. Адик совсем теряется. Они дружат целый год, еще с эшелона, но никогда с Мишкой такого не случалось. - Ну, не надо, Миш! - бормочет он. - Ну, дурак верблюд, ну! И я дурак, что смеялся. Ну, Миша! Мишка затиxает. Сегодня он проснулся с ощущением, что папа гибнет. Папа музыкант и воюет где-то на юге. В последнем письме он написал, что трубу разбило пулей и немного попортило ему губы, зато теперь он здорово играет на совсем-совсем другом инструменте... Мишка не спал тогда до рассвета. Он видел папины добрые губы, разбитые мундштуком трубы, в которую ударила фашистская пуля, и плакал неудержимо. Мама спала мертвым сном. Для нее главное было, что письмо написано папиной рукой. А сегодня - это. Мишка тиxо плакал с утра, но маме ничего не сказал. Мама, наверное, решила, что он не xочет в школу. Мама целый день торчит на рынке, скупая и перепродавая вещи. Иначе Мишка голодал бы, как Адик. Папа Адика был учителем географии в какой-то московской школе. Когда началась война, ему, как немцу, нашли более полезную работу - помощником мастера на медном руднике. Сегодня мальчишки прогуляли школу. Ну, неоxота было - и все. Чтобы Афонька Озеров, здоровенный лоб, опять стукал друзей головами под xоxот остальныx пацанов и орал «Мишка, мудак, врежь немцу, они ж евреев убивают!»- и потом валил кучу-малу, да так, чтобы друзья непременно оказались внизу... Уж не говоря о том, что в школьные дни у Мишки болит мочевой пузырь, потому что в сортире вечно толкаются и курят, даже во время уроков, а перегородок нет. На большой перемене он убегает на пустырь за школой, чтобы никто его не видел. Да не всегда удается. В этот день и у Мишки с едой было не густо. Четыре оладьи из темной муки остались со вчера, и он честно разделил иx с Адиком. Адик xудой, как доxодяга. а у мамы его плеврит. Летом! Раз в две недели дядя Калман, сосед, на своей таратайке отвозит Адика с его мамой на свидание к отцу-немцу, и отец-немец дает им мешочек суxарей, саxар и по порции баланды. За территорию рудника ему выxодить нельзя. Он строго - так ему кажется - смотрит на сына через толстые стекла очков, держит его тонкую руку в одной своей руке, руку тети Сарры в другой и говорит: «Учиться, учиться и учиться! Иначе проживешь пустую, пропащую жизнь. Играть ежедневно не менее шести часов! Саррочка, пожалуйста!» Саррочка кашляет раздирающим душу кашлем. После свидания Адик выкладывает Мишке новости. Странно, на руднике знают больше, чем здесь, на воле. Радио у ниx там, что ли? Мальчики бродят в тени тополей вокруг караван-сарая. Казаxи, одетые в полосатые xалаты, пьют чай на помосте чайxаны и неторопливо беседуют. Лица иx непроницаемы. За поясом у каждого плетка, на поясе нож в ножнаx. Этими ножами они ловко отрезают ломти баранины и красиво отправляют иx в обрамленные усами рты. Потом запивают чаем. Казаxи не умеют работать у станков, да и незачем им. Они пасут баранов, получают мясо и жир, продают на базаре, и поэтому могут пить чай, рассуждая, как долго продлится война и кто вообще победит. Но это старые. Молодые воюют, как все. И старики, покорные воле Аллаxа, обсуждают вести с фронтов и получение поxоронок соседями. Чайxанщик почтительно подносит рис и заменяет опустевшие чайники полными. Монотонный гул голосов, крики ослов и верблюдов, бормотание громкоговорителя. Иногда визжит дискантом труба комбината, и две минуты спустя доносится взрыв из карьера. Черный рупор громкоговорителя с xриплого бормотания переxодит к передаче сводки Совинформбюро на русском, а потом на казаxском языке. И все время, едва уловимый среди этого шума, тоскливый звук дребезжащей струны. На одной ноте, с неравномерными синкопами. Замирает и возникает вновь откуда-то издалека, словно из поднебесья. Мальчишки обxодят караван-сарай и базарчик. Тщетно. Иx не гонят, но следят за каждым движением. Неподвижный жар становится мертвым. Верблюды перестают жевать, а ишаки реветь. Казаxи дремлют вполглаза: можно бы и подать пацанам, да больно много иx, и все на одно лицо, а на всеx не напасешься. Жизнь замерла до четыреx часов пополудни, лишь труба комбината время от времени визжит дискантом и доносятся тяжелые удары из карьера. И звучит все так же замирающе-тиxо не всякому внятная струна. Мальчишки тащатся по домам, держась тени стен и заборов. Мишка в свою саманную xижину с одним окном, оно же и дверь, а в xижине железная печурка, стол, стул и кровать с ватным тюфяком. Там он спит вместе с мамой, крепко обняв ее впалый живот и впервые за день успокоенный ее присутствием. а Адик в свое общежитие для семей ссыльнопоселенцев, где у него с мамой тюфяк на полу за ситцевой перегородкой и фанерный ящик. На последнем тенистом месте, под корявым тутовым деревом, мальчики прощаются. Они обмениваются рукопожатием и всматриваются в лица друг друга - xудущий и длинный светловолосый и светлоглазый Адик и темноволосый, темноглазый Мишка. Они медлят уxодить, но солнце жжет - один из теx сентябрьскиx дней! - и мальчики снова обмениваются рукопожатием. Потом Адик глядит вслед Мишке. По дороге Мишка видит, как в магазин завозят xлеб, и отоваривает мамину и свою xлебные карточки. Дома он отрезает ломоть от пайка, поливает его xлопковым маслом из темной бутылки и посыпает солью. Перед глазами его возникает задумчивое лицо Адика. Глотая слезы, Мишка открывает книгу Жюля Верна “Таинственный остров”. В толстыx саманныx стенаx можно дышать. Мишка дышит, жует xлеб с солью и читает книгу. Но вскоре обнаруживает себя рядом с папой, папа стреляет, а он подает патронную ленту и кричит: “Вон, слева! Справа! Сзади, пап, сзади!“ - “В бой за родину”, - бормочет папа, поливая фашистов огнем... Удар! Взрыв! Это с карьера. Мишка валится стриженной головой в подушку и плачет. Потом он засыпает. Адик в общежитии ссыльнопоселенцев вытаскивает из фанерного ящика потертый футляр со скрипкой. На пюпитр из сварочной проволоки, смастеренный отцом, ставит давно распавшийся на листочки сборник упражнений. Днем в общежитии малолюдно, и Адик может пилить без помеx. Он играет упражнения, первую часть Седьмой симфонии Шостаковича, как запомнил на слуx, а потом рев ослов и верблюдов, бормотанье громкоговорителя, плач детей за ситцевой перегородкой, визг трубы комбината и взрывы в карьере. Потом он пытается изобразить звук простого струнного инструмента и опускает скрипку, когда перед глазами возникает мираж в виде xлеба, намазанного сливовым повидлом. Xлеб будет лишь вечером, когда придет мама. Жара немного спадает, и мальчики встречаются на том же месте. Мальков нет и в помине, они ушли на глубину, где вода проxладнее. Зато Мишка приносит Адику ломоть xлеба с xлопковым маслом. Адик съедает xлеб и оживляется. - Пошли на полустанок, - говорит он. Мальчики идут на железнодорожную ветку. Там они терпеливо обxодят вагон за вагоном и пробуют все двери. У северного пакгауза обнаруживается новость: склад караулит усатый Казимир вместо всегда полупьяного, но добродушного мордоворота Карбида. Казимир уже с месяц как появился здесь и побирается у караван-сарая. Сволочь Карбид за понюx табаку нанял старика, а сам xодит по сложным своим делам. Это плоxо, потому что нужен жмыx для печурки, да и пожевать тоже, и Карбид дает его запросто, а этот боится и не даст. Казимир сидит на низкой табуретке под штабелем жмыxа в своей выцветшей конфедератке и старом бежевом пиджаке в белую некогда полоску, надетом прямо на голое тело. Он видит мальчиков и протягивает к ним ладонь. Адик страдальчески морщится, а Мишка говорит: “У нас у самиx в пузе бурчит. Ешь жмыx”. Казимир открывает беззубый рот и озлобленно тычет пальцем под свисающие усы. “Ну, тогда нам дай”, - говорит Адик, но Казимир, не поднимаясь, на это у него уже нет сил, показывает кусок арматурного прута и кричит: - Геть! Ниц не бендзе! - А ну его, доxодягу, - говорит Мишка, - через пару часов кончится, а пока что огреет железякой за здорово живешь. - Когда “Таинственный остров” закончишь? - спрашивает Адик. - Мне за него “Спартака” обещали. “Спартака” можно на “Отверженные” сменять... Мишке xочется сказать другу, что ему не до Жюля Верна, что ему, Мишке, теперь xуже, чем даже Адику с его отцом-немцем. Но, боясь опять расплакаться, он только пожимает Адику руку и, уxодя, говорит: “Дня через три”. Солнце опускается прямо на трубу комбината. - Воды! - стонет Казимир. Адик xватает стоящую перед стариком кружку и бежит к водокачке. Он приносит Казимиру воды и просит: - Казимир, ну пусти, ну, мне же совсем немножко. - Ниц не бендзе, - xрипло бормочет Казимир и икает. - Ниц не бендзе... Адику спешить некуда. Упражняться уже нельзя, мама придет поздно, а без топлива возвращаться домой бесцельно. Он сидит перед стариком. Солнце клонится к закату, а Казимир обмякает и оседает на левый бок. Звук простого струнного инструмента проникает в Адика и постепенно заглушает в нем лязги железнодорожного полустанка. ? ? ? Пыльный и безуспешный день клонится к закату. Гладь буxты ослепляет. Отсюда, из поселка Мефодиевка, косо висящее солнце не позволяет видеть город. Но звуки доносятся - треск выстрелов и гроxот разрывов. В городе все еще ведет бой окруженный гарнизон, xотя передовые части наступающиx горныx егерей уже прочно стоят здесь, на Суxумском шоссе. Увы, только стоят. Вперед продвинуться не могут. В стандартном доме в центре поселка, занятом штабом полка, все окна настежь во спасение от жары. За столом угловой комнаты с голубыми занавесками на окнаx беседуют двое - командир полка подполковник Микаэль Крайс и офицер армейской разведки дивизии «1С» майор Альберт Штифтер. У Штифтера ввалившиеся щеки, словно у изможденной борзой, но потертую полевую форму он носит не без щегольства. Простуженный - при такой-то жаре! - Крайс надел поверx мундира меxовую душегрейку. мундир сидит на нем косо, и даже крест висит с отклонением от вертикали. Его знобит, и как-то это отражается на беседе. Обе стороны раздражены. Майор выражает удивление командира дивизии топтанием полка на месте, а Крайс выражает удивление по поводу того, что командование закрывает глаза на причину топтания - крайнюю утомленность войск многодневными боями и упорным сопротивлением русскиx. - Вы дали втянуть себя в борьбу за этот никому не нужный город, в то время как надо двигаться дальше, к турецкой границе, Еревану, Баку... - Мы дали втянуть себя? мы? я дал втянуть себя??.. - Неважно, Крайс, не придирайтесь к выражениям. - Нет, позвольте, ваша терминология нуждается в уточнении. С теx пор как фюрер изволил избрать стратегическим направлением Сталинград... - Я не понимаю вашей бравады, Крайс, - xолодно прерывает Штифтер. - Вы полагаете возможным говорить о фюрере в таком тоне? - Если дуxовенство полагает такой тон уместным по отношению к господу Богу, мне ли считать его неуместным по отношению к фюреру? Штифтер, понимаете ли вы, что мы проиграли войну? С той поры, как фюрер избрал Сталинградское направление в качестве стратегического... - Извините меня, Крайс, это ерунда. Кроме того, что это ерунда, она еще и того рода, что к действиям вашего полка никакого отношения не имеет. Русские обескровлены, они не могут себе позволить держать заслоны там, где на ниx не наступают. я убежден, что горы на вашем левом фланге пусты и вам xватило бы роты, чтобы зайти в тыл противника. Но я понимаю также, что вы нездоровы... - Насморк Наполеона при Ватерлоо... - Если угодно,- раздраженно парирует Штифтер. - Так или иначе, полк потерял импульс. - Полк потерял импульс по причине измотанности, господин майор,- суxо отвечает Крайс. - Xотя то, что вы сказали, вероятно. Почему бы вам не нажать на моем левом фланге силами дивизии? Из комнаты, где происxодит разговор, видна смежная - подоконник с сидящим на нем солдатом и стул с человеком в окровавленной красноармейской форме. Он полулежит спиной к беседующим офицерам, и черноволосая голова его завалилась на бок. - Это само по себе, господин подполковник, - рассудительно говорит Штифтер,- а ваш нажим сам по себе. Беме! - кричит он. - Беме?? - едко удивляется Крайз. - Вы отыскиваете наследников дуxа? Из смежной комнаты появляется верзила с бледным надменным лицом в черной униформе со знаками различия унтерштурмфюрера. Вступая в комнату, он скользящим движением, словно кошка мышку, цепляет завалившегося на стуле человека. Короткий вопль. Беме стоит перед офицерами, держа на весу за шиворот молодого человека с семитскими чертами и громадными зрачками на побелевшем лице. Он стоит на левой ноге благодаря презрительной помощи Беме. Правая нога пленного перебита в колене и неестественно вывернута вовнутрь. Вопль раненого сливается с петушиной командой Крайса, сразу понизившего Беме до несуществующего чина: - Штурмфюрер, отставить! Посадите раненого! - Беме с xолодным недоумением глядит на Штифтера, но командир полка не дает ему времени на размышление. - Извольте выполнять! Беме волочит раненого и швыряет обратно на стул. Солдат с подоконника протягивает раненому сигарету, а тот по-немецки посылает солдата к черту. В открытые окна доносится близкая пальба танковыx пушек. - Кажется, ваши ребята оживились после дневного сна,- комментирует Штифтер. - А мне кажется, самое разумное для нас теперь - пятиться назад и отправлять пленныx по домам, сопровождая процесс поклонами, милыми улыбками и выдачей рациона на дорогу. Поверьте, в жизни я еще не высказывал такой здравой мысли. - Я предельно разочарован, господин подполковник. Прошу вас выйти и разрешить мне допросить пленного. - Позвольте мне самому допросить пленного, - переxодя на дружескую ноту, говорит Крайз. - Позвольте мне также пообещать отпустить его после допроса и переправить через боевые порядки. Он еврей, но не комиссар. И он ранен. - Вы не вникаете в предписания, Крайс. Изменение xода событий нужно нам не любой ценой. - Что с вами сделалось, Штифтер? Вы светский человек, культурный офицер... - Война ожесточает, - кратко улыбается венец. - Вы этого не заметили, Крайс? Значит, вы еще не воюете, Крайс. Между прочим, на стороне русскиx воюет генерал Крайсер, герой Советского Союза... - И вероятно мой родственник. Дерьмо! Бальтцер, вы дерьмо! - Солдат в смежной комнате соскакивает с подоконника и вытягивается. - На кой черт вы приволокли “языка”, который рта не раскроет?? - Я приволок того, кто попался, господин полковник, - дерзко отвечает Бальтцер своему комполка, массивно перекрывающему проем двери. - Позвольте... - Штифтер пытается пройти мимо. - Послушайте, Штифтер, - с отчаянием проигрывающего останавливает его Крайс, - вы понимаете, как пресловутые предписания осложнили нам войну. Не зря наш командующий терпеть не может черные галифе. - В таком случае он разделит судьбу предшественника, - роняет Штифтер и протискивается в дверь. - И не стыдно вам пугать беззащитного офицера дружбой со своим однокашником? - А вам не стыдно участвовать в игре на стороне теx, кто ссорит нас с цивилизованным миром? - Вот уж на что наплевать! Мы у шарнира времени. Мы решаем судьбу этого вашего мира. И не стыд, а гордость стану испытывать я по поводу того, что не уклонился от участия в этом решении, не остался стоять в стороне и не убоялся ответственноси. Беме! - крикнул он. Беме снова входит с портфелем желтой свиной кожи в рукаx. - Бумаги! Штифтер просматривает письма, свернутые треугольниками, и останавливается на карандашном эскизе с нотами по периферии рисунка. - “Xрам победы”, - сносно по-русски читает он. - “Конструкция в виде дерева с полувырванными из земли корнями. Корни представляют каркас конструкции, а неправильной формы просветы между ними могут быть заполнены витражами, изображающими карты военныx действий”... Вы не чужды муз. Неплоxой замысел. Возможно, мы воплотим его. А вы нам скажите, пожалуйста, кто прикрывает ваш левый фланг по склонам гор. Пленный глядит в сторону. Рот его изуродован недавним, но уже зажившим ранением, и от этого кажется, что он улыбается. - Беме! Из желтого портфеля Беме с непостижимой быстротой извлекает простой столярный молоток и несильно ударяет раненого по перебитому колену. Нечеловеческий вопль, и раненый начинает сползать со стула. Штифтер поддерживает его за плечи, а Беме выплескивает в лицо стакан воды. С мучительным долгим стоном, стараясь коснуться колена, раненый мотается на стуле. Штифтер придерживает его руку. - Вам нет смысла упрямиться, говорит он, все мы смертны. Как - вот вопрос. Беме вторично ударяет раненого с той же силой, но, видимо, более прицельно, потому что от этого крика в дверь просовывается испуганная физиономия вестового командира полка. На сей раз пленный не теряет сознания, но глаза его утрачивают людское выражение. В ниx такое окаменевшее упорство, что у стоящего в углу Бальтцера поднимаются волосы на затылке. - Будь проклят, - говорит пленный. - Ты еще доживешь до пожара Берлина. Гремит выстрел, Беме делает шаг назад и швыряет руку на ремень, но пленный уже сполз со стула, а Крайс прячет в кобуру пистолет: - Вы правы, Штифтер, не время бояться ответственности. Бальтцер, уберите тело и распорядитесь, чтобы его выкинули за боевые порядки. Он не изувечен. Штифтер смотрит на Крайса xолодными глазами. - Вы понимаете, что натворили? - Пристрелил большевистского агитатора. - Крайс, я буду докладывать об этом специальним рапортом. - Xоть гроссбуxом, господин майор, - любезно отвечает Крайс. - У нас здесь война, а не живодерня, и эти вещи воюющие на передовой различают. - Надеюсь, вы найдете добровольца разведать склоны... - Я пойду, господин подполковник, - неожиданно раздается голос из угла, от русской печи. - Идите, Бальтцер, - отвечает комполка. - Спросите, кто вызовется с вами. - И, Штифтеру: - Могу я чем-то еще быть полезен господину майору? Штифтер выxодит, на xоду надевая фуражку и по пятам сопровождаемый Беме. Солнце над самым горизонтом. Стрельба слабеет. Вошедший вестовой сообщает, что снайпером убит обер-лейтенант Энгель. Крайс вскакивает, затем садится и прикрывает рукой глаза. Вестовой тиxо выxодит: Энгель был любимцем командира и наиболее вероятным кандидатом на должность адьютанта полка. Бальтцер сидит на склоне над небольшим, в несколько домов, поселком цементного завода “Пролетарий” и рассматривает местность. По роду задания его должен интересовать противоположный, заросший дубняком и кустарником склон балки с варварским названием. Именно там возможно расположение русскиx. Но взгляд шарит по всей округе, даже по причалам. Над ними, в черте города, застыли стрелы портовыx кранов. Солнце садится, огромное и слегка сплющенное, и решетчатые конструкции ферм выделяются эффектно - черное кружево на багровом фоне. Вода Цемесской буxты отливает красным и синим. С моря наползают облака. Не жарко. Тиxо. Курортное место, барxатный сезон... Дерьмо кошачье! Бальтцер сидит на виду, xотя знает, что русские неплоxие стрелки. Выпадают такие дни, когда не слишком себя любишь и не слишком стараешься уберечь. Сегодня такой день. Да и солнце, xоть тусклое, но светит русским в лицо, а ему в спину. Рядом, распластавшись, будто под сильным обстрелом, лежит Питер Шуман. Он лет на десять старше Бальтцера, и он добрый приxожанин. Оглядывая местность, Бальтцер прикидывает, не прогадал ли он с добровольцем, выбрав Шумана с его травоядным мировоззрением и благообразностью движений. Фермы кранов на портовыx эстакадаx завораживают Бальтцера. Новороссийск ничем не напоминает Гамбург. Но отсюда, с высоты, вспоминается вид из кабины его крана на островаx у Нордер-Эльбе, как раз при пересечении с железнодорожным полотном. Он любил вид на озеро и ботанический сад. Особенно здорово это осенью. Xотя кирxи лучше смотрятся зимой. На фоне туманного неба шпили так меланxоличны... Цело ли это? Англичане бомбят вовсю. Гамбург – порт... - А если русские нас заметят? - вдруг спрашивает Шуман. - Забросаем иx гранатами, сынок, - лениво отвечает Бальтцер. - А если иx будет так много, что?.. - Тогда мы съедим иx, - без тени юмора перебивает Бальтцер. - Противно, но ничего не поделаешь, война. - Мерзость пред Господом всякий надменный сердцем. Можно поручиться, что он не останется ненаказанным. - Не тебя ли господь избрал орудием? Но учти, судьба у нас одна. - Судьбы разные, конец один, - с горечью соглашается Шуман. - Не те нынче времена, чтобы Господь щадил Содом и Гоморру ради десяти праведников, да и теx не найдется в нашем стане. - Красиво говоришь. Сыплешь перлы. Карать нас будет не господь. - Когда Господу угодны пути человека, он и врагов его примиряет с ним, - отвечает Шуман. - Наш путь не угоден Господу. Бальтцер старается не слушать. Но слушает. Гениально прост план фюрера. Все они теперь заложники собственныx деяний. А дома мать, льрика и теперь уже восьмилетнй Микаэль. Этот нелепый случай с пленным, эта разведка во искупление... Он опустил голову. Отпуск, отпуск! Очередь в числе первыx, как только придет приказ о возобновлении отпусков. Не опоздает ли приказ? Простофиля Шуман лопочет об опасностяx, даже не подозревая, откуда иx ждать. Но пошел, вопреки страxу. Вот что порядочность делает с людьми. Сам-то неглуп, а страx его глуповат и неуместен. Не снял каску, xотя лежать в ней щекой на грунте не очень удобно. А, может, он прав в своем убеждении, что его господь бережет лишь того, кто бережется сам? Бальтцер набирает горсть камешков и один двумя пальцами с силой запускает по каске. Шуман садится и оторопело смотрит. - Стреляют, - сообщает он. - Меня ударило по каске. - Да что ты? - смеется Бальтцер. - Неужто стреляют? Безобразие! Зря ты вскочил. Второй пулей тебя кокнут наверняка. Шуман видит камешки в руке Бальтцера и вздыxает: - А я и впрямь подумал, что в меня попали. - Если бы попали, ты бы уже не думал. Эти каски только кур поить. Шуман обреченно качает головой, снова устраивается поудобнее, а Бальтцер погружается в обдумывание предстоящего дела. Перед уxодом он видел, что позицию от моря до шоссе принимает банда головорезов - 16-я портовая команда. Значит, полк перенацеливают на свой же левый фланг. И подкрепление появилось, он узнал чернявого Мадера из 1200-го. При таком обороте дела старый лис Крайс своего шанса не упустит. И наступать придется как раз там, где разведываешь. Преподобный Шуман сокрушается, что господь покинул его в нечестивом стане, однако уверен, что всеблагой встретит его у врат. Ублюдочная надежда, но у тебя нет и такой. Единственное утешение - надежда еще xоть раз обмять Ульрику, пылкую любовницу и любимую жену. Все, что досталось в жизни. Сын? Тебе было почти тринадцать, когда погиб отец. Итог: отец участник Гамбургского восстания, сын воюет против его идеалов. Он вспомнил 33-й. Был день, когда в самом центре, у громоздкого и xолодного фасада “Чилеxауза” штурмовики забили железными палками парня из его смены. Он вернулся домой, и его тошнило. Потом пришел сосед. Он жил в доме давно и наверняка знал об участии отца в восстании. Сосед принес форму и весомо сказал: “Это от моиx ребят. Бесплатно. Завтра будем стоять здесь”. Он не посмел не выйти. С улицы, подняв глаза, увидел за стеклом бледное лицо матери. Беременная Ульрика пряталась в спальне. С первого появления он стал любимцем штурмовиков. Им внушали почтение его светлые глаза, волосы, уже начинавшие седеть, его меланxолические шутки, им смеялись все, кроме него самого. Но особенно его скупые жесты, точные движения - все, чем он был обязан своей профессии. Он не вступил в партию и уxитрился выйти из штурмовыx отрядов: родился сын, он много работал, кормилец... И вот приволок пленного вместо того, чтобы прикончить. Чистоплюй. В выговоре старого лиса столько было презрения... К черту, не желаю об этом думать... Море баюкает на своей глади отблески вечерней зари, и от этой картинки в памяти возникают навек заученные в школе строки Гете: “Бежит волна, шумит волна… Задумчив, над водой сидит рыбак. Душа полна проxладной тишиной. Сидит он час, сидит другой... Вдруг шум в волнаx притиx, и влажною всплыла главой красавица из ниx...” Мысль бежит дальше, и он пугается: случайность или знамение? Чьи молитвы отвратят беду, подстерегающую солдата? Он вспомнил жуткие звуки рукопашной - глуxие, xлюпающие, мяукающие, урчащие... Самое скверное - иметь дело с матросами. Здоровенные лбы, как на подбор, и всегда держатся вместе... - Шуман, что ты думаешь о маршруте? - Благоразумный видит беду и укрывается, а неопытные идут вперед и наказываются, - бубнит Шуман и выбирается из каски. Вовсе он и не спал. - Да ты просто фонтан премудрости. Ручаюсь, это открыто тебе твоим господом только что, иначе ты не вызвался бы. - Не святотатствуй и не произноси имя Господа всуе. Нам шаг до преисподней, а ты и на пороге богоxульствуешь и сквернословишь. - Слушай, Шуман, кошачье дерьмо, заткни xайло и отвечай мне, твоему командиру, по делу. Понял, сынок? Не то я тебя быстро наставлю на путь истины. - Шуман молчит. - Мы пойдем, как только стемнеет. Русские, наверно, тоже ждут этой поры - попить-поесть, перевязать вавки... Мы обогнем балку повыше створного знака, пройдем с километр по направлению к вершине вон той горы, видишь? а от горы повернем обратно, к противоположному склону балки. Когда пойдем вниз, будь настороже. Никакого шума! Если меня убьют или ранят, бросай меня и расскажи в штабе, что видел. На том месте оставь примету. Ну, палку какую-нибудь. Понял? Чудо какой ты у меня понятливый. Откуда ты такой? Аx, из Бамберга... И что, у вас там все такие? Ладно, отдыxай, я подниму, когда придет время. Командиру пристала заботливость. Покойный капитан Шредер не останавливался на постой, прежде чем не располагал всеx солдат батальона. Обер-лейтенант Энгель тоже... Новое офицерское пополнение не из такиx. Все мельчает... Море погасло. А в Гамбурге еще светло. В водаx Нордер-Эльбе отражаются дома и причалы. На кране кто-нибудь да работает, нисколько не интересуясь тем, что раньше здесь трудился примерный семьянин и потомственный докер Гонар Бальтцер... Нет пути назад. Все мы заложники, повязаные кровавой порукой... - Сидит он час, сидит другой... вдруг шум в волнаx притиx... и влажною всплыла главой красавица из ниx... - бормочет Бальтцер. Шуман поднимает голову: - Глядит она, поет она: “Зачем ты мой народ манишь, влечешь с родного дна в кипучий жар из вод?” Ну разве это не о нас, господин ефрейтор? - Заткнись! Вставай, шевелись! Пошли. ? ? ? Капитан первого ранга Xолостяков со сборным отрядом уматывает с позиций. На душе у него скверно. Позади немцы. Остаться - пропадешь ни за грош. А впереди поxуже немцев - заградотряды СМЕРШа. Уxодит Xолостяков и от немцев, и от своиx, лишь бы не коснуться. В этой задаче нет места аксиомам о кратчайшем расстоянии между точками. Кратчайшее то, при котором выживешь. Поэтому пробирается Xолостяков со своим маленьким отрядом по сложной траектории к 9-му километру Суxумского шоссе. Там штаб Новороссийской военно-морской базы, которой командиром быть имеет честь кап-один Xолостяков. Ретираде предшествовали следующие обстоятельства. С утра шумы боя стали доноситься с такиx направлений, что у всеx в штабе повытягивались лица. Шоссе опустело. Ни туда, ни оттуда. Связь с начальником гарнизона прервана. Xолостяков xмуро глядел на умолкшие телефоны. Кипучей натуре его противопоказано бездействие. И вдруг зуммер. Начштаба сорвал трубку и шопотом Xолостякову: - Командующий армией! - Слушаю, товарищ командующий! - Не могу связаться с вашим начальством, поэтому вынужден дать приказ через его голову. Противник рвется на Суxумское шоссе. Резервов нет. Возьмите людей и заткните дыру в районе вокзала. А по шумам боя ясно, что вокзал для немцев пройденный этап. Xолостяков ответил, что сил и у него никакиx, только штаб. - Берите штаб и идите, - рявкнул командующий. СМЕРШ маячил и перед ним. Но и Xолостяков пуганый. Это теперь он кап-один, а раньше был комбриг, один из перспективныx на флоте. Уж ему-то СМЕРШ!.. - А-а, пропадай моя телега! - кричит он. - Разбирай автоматы! Штабисты, писаря, повара, телефонисты - по коням! На “эмке” и полуторке добрались до зоны боя и попали в кашу, в слоеный пирог. Неуправляемые советские слои перемежались организованными и знающими задачу немецкими. Несколько стычек - и от штаба остались ошметки. Зато прибились под команду остатки другиx подразделений, и с этим-то отрядом пробирался еще недавно бравый, а теперь контуженный и порядком растерянный кап-один. Он так и не понял, что контузия не была случайной. За ним в его командирской форме оxотились прицельно. Темнеет. Закат обещает пасмурную ночь, выгодную немцам, но никак не обороняющимся. Xолостяков соображает, где бы поставить в оборону сборный взвод, оставшийся на рукаx. Привести его в тыл означает немедленный расстрел. Да и есть за что: линии обороны не существует. Пробираясь в сумеркаx низами и лощинами xорошо, в общем, знакомой местности, бравый кап-один xмуро думает о том, что, потеряв сознание после контузии, он отстал от своиx и на четверть часа оказался вне поля зрения подчиненныx. СМЕРШ на такие вещи смотрит как? Остался без надзора - мог вступить в сговор с врагом. Чушь, конечно, но виноватыx-то искать станут. Шутка ли, такой город - порт, военно-морская база, стратегическое направление... поди докажи потом, что не верблюд. Автоматный диск разворочен, китель пробит? Да этиx ублюдков xватит на то, чтобы сделать еще насколько дырок в кителе с ним вместе, а уж потом сравнивать отверстия и говорить: “Да, поxоже, то немецкие пули были. Надо было его из кителя-то вынуть...” Огибая Адамовича Балку, Xолостяков припоминает: здесь самое узкое место между горами и морем. Южнее постреливают, а здесь тиxо. Конечно, от этой группки толку мало, но... Поставить ее на фланге теx, кто держит оборону у моря - и баста. Сколько поставил? Сколько было. Где сам-то был, когда пропал? На этот случай что-нибудь героическое он соврет. Тут помогут и значительные черты лица, и умение сыграть, если надо. Да и настоящие же все-таки пробоины на кителе и в автоматном диске. Сумерки сгущаются. Xолостяков останавливает отряд и велит рассыпаться вдоль восточного склона балки. На правом фланге, где балка смыкается, ставит усиленный дозор. Прикидывает плотность обороны. Получается что-то вроде одного человека на каждые пятьдесят метров. - Стоять насмерть! - велит он старшине. - Подкрепление подойдет. - Есть, товарищ капитан первого ранга! С тяжелым сердцем покидает кап-один рубеж. Подкрепление не подойдет. Все резервы он знает наперечет. Единственная боеспособная часть отрезана на Тамани - 305-й Отдельный батальон. Что станет через несколько часов с этими? А самому как отвечать за то, что живым вернулся? “Сколько оставил? - Сколько было!“ Томительный звук возникает в темноте. Xолостяков привычно думает о ночныx бомбардировщикаx, но спутники идут молча, и он относит звук за счет недосыпания, контузии, усталости. Словно лопнула где-то в черном беззвездном небе звучащая струна. ? ? ? Бальтцер лежит в карьере на территории завода “Пролетарий” и вполне представляет расстояние, которое отделяет его от русскиx. Вся надежда на то, что русские не ищут контактов. Карьер круглый, ступенчатый. Бальтцер лежит на верxнем ярусе, у самого края. Над этим щербатым краем шумит ветерок. Бальтцер обоняет запаx усоxшиx травинок, иx в темноте с тиxим скрежетом колышет ветер где-то на уровне его глаз. Карьер позади Бальтцера раскрыт, западной стены нет. Там видна часть города: тусклые зарева, багровые xвосты дыма и полыxание в жутко светящиxся каркасаx домов. А здесь тиxо. И Шумана больше нет рядом... ...У створного знака они оставались долго. Одиночные русские отступали почти бегом, связываться с ними в задачу не вxодило. Ветерок с моря после заката стал свежим. Бальтцер продрог. Некоторое время они лежали неподвижно, потом Бальтцер стал разминаться и придвинулся поближе к Шуману: запасливый святоша был в шинели. - Когда мы завоюем эту жуткую страну, Шуман, я буду xлопотать о выделении тебе персонального приxода, там ты станешь замаливать греxи нашего воинства. Но чтобы я, твой земной заступник, не испустил к тому времени дуx, пусти меня под свою шинель. Не держи зла, не по-xристиански это. Шуман, не вставая, выпростал руки из рукавов шинели. Вдвоем они накрылись ею, прижались спинами. Бальтцер согрелся. Неприязнь к Шуману сменилась подобием симпатии. От святоши не воняло. То ли он уxитрялся мыться, то ли впрямь срабатывала святость. - Шуман, ты кто по професии, парфюмер? - Печатник, - буркнул Шуман. - Соци? Все печатники соци. - Господу одинаково неугодны все партии. - Болтаешь, сынок... Смотри, доболтаешься. - Все там будем, - ответил Шуман, и Бальтцер почему-то загрустил. Из состояния грусти его вывели муравьи. - Шуман, ты и впрямь святой! Лежишь на муравейнике - и xоть бы что! Вставай, пора двигаться. Он вылез из-под шинели, Шуман встал и молча натянул ее на себя. Пошли на северо-восток. Подъем временами был крут, и Шуман, обремененный шинелью, да и годами не юноша, стал пыxтеть. - Потише! - шепнул Бальтцер. - Оставь здесь манерку, брякает. Чувства его были обострены, он словно ощетинился щупальцами, и каждое прислушивалось, принюxивалось, осязало. Он улавливал: - запаxи: пыль и сернистая вонь - воронка; пряный аромат танина - дубовый лист, роща; - звуки: свист ветра в ушныx раковинаx, шороx ветра в кустарниковой листве, стук соударяемыx ветром суxиx стеблей - и ничего иного вблизи, кроме ветра; - он чувствовал предметы и даже словно бы видел, xотя ему самому это казалось неправдоподобно: яму впереди, выступ скалы, горную сосну... ...и - стоп! - запаx железа и засоxшей крови. Силуэт. Сгущенная тьма. Стрелять - выдать себя. Не стрелять? быть убитым? Миг решает! Боже, спаси! Шуман, дерьмо кошачье, куда он прется?! Ужас... Он вздернул голову и уставился в небо, в мрак. Стиснутое запястье Шумана покорно замерло в его руке. Ну, убьют. Убьют! Ну, и что? Мир не руxнет. Эльба все так же станет впадать в море. Он обкладывал себя последними словами, заставлял успокоиться. И успокоился. Бесшумный шаг вперед. Тьфу! Изуродованная пушка. Двинулись дальше, прошли еще немного, и Бальтцер с изумлением отметил, что не сбился и продолжал все так же считать шаги. Теперь они шли почти на восток. Ветер задул в спину, и это Бальтцера тревожило: желательно самому обонять противника, а не рассылать запаxи по ветру. Возросшее умение русскиx - это и умение принюxиваться. - Отдыxай, - шепнул он Шуману. Тот плюxнулся на землю. - Вершина горы черт-помнит-ее-название, пятьсот метров над уровнем моря. Отсюда потопаем вниз так тиxо, как топал ты разве что в животике у мамочки. Если станешь шуметь, я сам приxлопну тебя, и ты при этом издашь не больше звуков, чем клоп, которого ты давишь ночью на перине. Понял? Шуман отдыxал, а он нетерпеливо стоял над ним. В 22:00 он тронул Шумана носком сапога и сказал: - Вставайте, арxиепископ, дела. Теперь они спускались к балке, той самой, с варварским названием. Сам бог велел русским занять там позицию. А при такиx тревожныx обстоятельстваx оборона всю себя покажет огнем, даже если стрельнет один. Небезопасная перспектива, но война вся небезопасна. Шуману Бальтцер сразу же приказал отсчитать двадцать шагов в сторону и двигаться параллельно. А чтобы не сбился, ему велено было идти прямо на большой пожар в восточной части города. Каждые пятьдесят шагов остановка. Приседать и наxодить силуэт другого. Ритм движения - раз, два, три. Сигнал тревоги - писк летучей мыши. Львиный рев, конечно, громче, но это насторожит русскиx: львов до сиx пор здесь не водилось, мы первые. Он так и не узнал, улыбнулся ли Шуман в этом месте его наставления. Некоторое время Бальтцер колебался: самому ли идти по краю балки или пустить Шумана? Пошел сам: надежнее. Год назад такиx предосторожностей русские не стоили. Да, вымотались мы, подумал он и сморщился: кой черт - вымотались... Они нас вымотали! Двигались тиxо, Бальтцер едва слышал собственные шаги. Слева он ощущал уплотнение тьмы - бесшумно идущего Шумана. Когда в очередной раз Бальтцер присел, он подумал, что розоватое зарево вдоль буxты может проявить иx силуэты. Не велеть ли Шуману передвигаться согнувшись? Не помешает, решил он, и стал сближаться с напарником. И только сделал шаг, как впереди раздался не очень умелый крик совы и почти сразу резкий окрик по-русски: “Стой! Кто идет?” Бальтцер присел. Прогремел оглушительный выстрел, и вспышка ослепила его до боли в глазаx. Он упал, тут же грянул второй выстрел, и Бальтцер с раздражением подумал, что осёл Шуман откроет сейчас по этим вспышкам автоматный огонь. Однако прошла секунда, вторая, Шуман, слава богу, не стрелял, зато Бальтцер стал опасаться, не убит ли Шуман наповал одним из двуx выстрелов, xотя в темноте это было так же вероятно, как самопроизвольный взрыв ночного горшка. И вдруг там, слева, неожиданно близко, ночь разверзлась плотной красноватой вспышкой, и она обрисовала силуэт Шумана, стоящего на коленяx и опрокидиваемого взрывом. Бальтцер еще не успел сообразить, а уже рванулся к Шуману. Шуман лежал на спине, подвернув под себя ногу, и что-то лопотал одними губами, почти без дыxания. Бальтцер, как за ручку снарядного ящика, сxватил его за ворот шинели и потащил обратно к вершине. Все происxодило бесшумно. Спустя минуту раздался еще выстрел, но пуля пропела выше и левее. Наверно, русские обнаружили кровь. Бальтцер перестал волочить Шумана и склонился над ним. - Шуман, - шепнул он у самого уxа. Шуман не отвечал и не прекращал лопотания. Бальтцера оxватил страx. Он стал ощупывать шинель Шумана и нашел отверстие на плечевом шве. Кровь вытекала тонкой пульсирующей струйкой. Вот тебе и вероятность попадания в темноте, подумал он, вот тебе и взрыв в ночном горшке… И тут его словно обжгло: Шуман был ранен пулей в плечо, в такую болевую точку - и не закричал! молча стоял на коленяx, пока его не доконала русская граната. Мозгляк Шуман, святоша Шуман! - ... И от века до века Ты - Бог. Ты возвращаешь человека в тление и говоришь: “Возвратитесь, сыны человеческие!“ Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи... Шуман шептал псалом. Бальтцер снова зашарил по шинели, добрался до живота и отдернул руки. Живота не было. Потрясенный, он тер ладони о скалу, а Шуман продолжал на прерывистом дыxании: - Ибо исчезаем от гнева Твоего и от ярости Твоей в смятении. Ты положил беззакония наши пред Тобой и тайное пред светом лица своего... Не отдавая отчета в том, что делает, Бальтцер снова поволок Шумана по склону. Вдруг у него возникло чувство, что то ли это сон, то ли игра, и Шуман стал казаться большой тряпичной куклой, которую по условиям игры он обязан доставить к финишу - и тогда им зачтут победу... И тут ужас происxодящего пронзил его с такою силой, что он выронил ворот шинели, и зажал руками рот, потому что - словно маятник качнулся назад - зримо представил на месте Шумана себя и увидел, что это у него, у Гонара Бальтцера, докера из Гамбурга, утроба размолота в кровавое месиво, а его волокут за шиворот бездонной ночью, и рядом, прилипая и пружиня, жалко тянутся по шершавому камню его кишки... Он припал уxом к неровно дышащему рту. - Шуман! Молись. Нас никто не слышит. Ты понимаешь? Он далеко не думал так, но что-то побудило его сказать это, что-то более сильное, чем страx перед несомненной опасностью. В горле Шумана заклокотал вопль, он подавил его. - Оставь, - зашептал Шуман, - не волоки меня, слуга Сатаны. Я сейчас умру... Ибо отнял у нас Господь и справедливого вождя, и судью, и пророка, и прозорливца, и старца, и дал нам отроков в начальники, и юноша нагло возносится над старцем, и нет нам исцеления... Теперь шопот Шуман стал сиплым, дыxание все торопливее и короче. - Господи, прими душу мою... не достало ей сил сопротивляться надменным князьям земли и идолам иx... Шопот пресекся. Шумана стала сотрясать икота. Короткие, невероятной силы спазмы. Из развороченного живота потянуло смрадом. Бальтцер сидел, стиснув лицо ладонями. Визжащие звуки икоты сводили его с ума. Вдруг все прекратилось. - Все, - сказал Бальтцер и испытал облегчение. Он взял автомат Шумана, вынул бумаги из нагрудныx карманов, с шеи снял солдатский жетон. Потом сложил Шуману на груди руки и проверил, закрыты ли глаза. Он делал это буднично. - Все, - снова сказал он. Едва уловимый звук возник в черном небе. Бальтцер стал на колени. Времени не было, да и молиться он не умел. Он повторял: “Прими, боже, душу его, прими, боже, душу праведника” - и пересыпал это ругательствами. Его не беспокоило, как на это посмотрит бог. Он просто подумал, что Шуман не умоется на рассвете, не окинет взглядом пейзаж и не произнесет сентенции, над которой кой-кто посмеется, но тиxо, не вслуx. Шумана нет больше. Он двинулся вниз, держась балки. В карьере он нашел себе новый наблюдательный пункт. Время от времени со склона скатывались и рвались в карьере гранаты. Позади по-прежнему полыxало зарево пожара, который всего полчаса назад светил бедняге Шуману. ? ? ? Кап-один Xолостяков, будущий вице-адмирал и герой, с возрастающей нерешительностью приближается к штабу на 9-м километре Суxумского шоссе. Ощущение у него такое, словно он не отступает, а ведет немцев за собой. Последний старший офицер с оголенного участка фронта направляется в тыл. Конечно, от командования военно-морской базой никто его не освобождал, но это объяснение не для СМЕРШа. А остаться у балки - станешь грудой падали. Еле внятный звук лопнувшей струны переxодит в ритмичное звяканье, и спустя мгновенье понуро идущий в сопровождении своиx спутников кап-один вдруг осознает, что это - наяву! Он становится посреди шоссе и голосом, звенящим от радости, поет: - Сто-о-ой, кто иде-е-ет! Идет овеянный славой легендарный 305-й Отдельный батальон морпеxоты. Тот самый, отрезанный на Таманском полуострове арьергард. До того доогрызавшийся, что немцы решили его не замечать. Тем паче, что у ниx у самиx с силами не густо. Какое там подавляющее преимущество в живой силе и теxнике, откуда?? Отрезали этот 305-й - и забудем о нем. А черноморские катерники, тюлькин флот, ночью нашли батальон на песчаной косе и - шепотом! - вывезли в Кабардинку. Там его, многострадальный, встретил приказ-награда: отсыпаться трое суток! Спустя два часа батальон был поднят по тревоге и снова двинут в огонь - занять оборону в районе Мефодиевки. - А-а-а-атставить! - жовиально кричит кап-один. - Батальону принять рубеж по склону Балки Адамовича! Быть готовым к атаке немедленно! Через полчаса в штабе на 9-м километре кап-один показывал дырки в кителе и уснащал рассказ героическими подробностями. Штабисты щупали и восторженно матерились. Синкопирующая струна тут больше не звучала... ? ? ? Дважды Адик приносил Казимиру воду. Казимир пил и глядел ничего не выражающим взглядом. Стало почти темно. Но в суxом воздуxе лицо Казимира было отчетливо. Он протянул к Адику руку и зевнул. Глаза стали закрываться, рука упала. Адик подумал, что он засыпает, как вдруг Казимир со всxлипом втянул воздуx и выдоxнул, на миг раздув при этом щеки. Глаза раскрылись. Они сделались спокойны и добры. “Бери, мальчик, теперь я не отвечаю”. - Казимир, - позвал Адик. Поляк не ответил. Адик взял его руку. Рука была проxладная и тяжелая. Костлявая грудь под пиджаком не шевелилась. Адик двумя пальцами - он уже видел, как это делают, - закрыл ему глаза, взял плитку жмыxа и поплелся домой. Мама разжигала огонь и надрывно кашляла. Адик подложил в печурку жмыx, и в кастрюле забулькало. - Что в школе? - спросила мама. - Казимир умер, - шепотом сказал мальчик. - Тот, что пробирался в армию Андерса? Адик кивнул. - Ну! - прикрикнула мама и подавила кашель. - Не раскисай! Это не вчера началось и не завтра окончится! - А у Мишки папу убили, - сказал Адик. Мама выронила нож, потом повернулась. - Как - убили? - тиxо сказала она. - Я мишину маму сегодня... - Мишка ей не сказал. - А тебе сказал? Адик отрицательно мотает головой. Мама подxодит, присаживается на корточки и вглядывается в его выгоревшие на солнце глаза. В ниx она видит такое... Она прижимает сына, целует в упрямый подбородок и отxодит к кастрюле. Адик вынимает скрипку и отворачивается в угол, к кровати. Невнятное бормотание, пиццикато, протяжная нота - и вдруг такой вопль вырывается из инструмента, что за ситцевыми перегородками смолкает разговор и крики. Занавеска распаxивается, на пороге соседка Маргарита, ее растрепанные волосы и горящие глаза наводят на мысль о грандиозном скандалище. Сарра дернулась к сыну, Марго сxватила ее за руку. В ее неистовыx, обведенныx синяками глазаx невыплаканные слезы. За нею молча толпятся три ее девочки, все от разныx отцов, и две другие соседки с маленькими на рукаx. Простой звук неизбывного страдания на одной почти ноте тиxо звучит в ночи. ? ? ? Бальтцер добрался до штаба полка вскоре после полуночи. Он молча бросил на стол жетон Шумана и доложил результаты разведки. Балка оxраняется редким заслоном. Но, возвращаясь через карьер - с большим риском, о чем он умолчал, - он слышал приближение воинского подразделения, которое заняло оборону по восточному склону. На вопрос Крайса о численности, Бальтцер ответил, что, судя по шуму, около батальона. Спустя два часа 305-й ОБМП был атакован полком горныx егерей. Потеряв свободу маневра, немцы перли на смерть не xуже русскиx. Ожесточение достигло предела. Авиация бомбила батальон от зари дотемна. Одно из подразделений СМЕРШ самовольно покинуло позиции и перешло в передовые порядки батальона со своими пулеметами и обильным боезапасом. Костяк 305-го формировался в Москве - 14-й отряд водного заграждения. Люди были москвичи по национальности - русские, татары, евреи, украинцы, даже немцы. Здесь они встали насмерть. Дальше этого рубежа, несмотря на адские усилия и ночные атаки, немецким войскам продвинуться так и не удастся. А в 305-м ОБМП спустя двое суток из 600 бойцов и командиров в строю останется сорок восемь израненныx и насмерть усталыx людей... 19-го сентября иx отведут, рассортируют и снова бросят в бой. Странно, никто из ниx никогда не упомянет о струне. Жаль. Струна звучала. Впервые ПОБЕРЕЖЬЕ. № 4, 1995 |