Давид Самойлов
* * *
Вот опять спорхнуло лето
с золоченого шестка,
роща белая раздета
до последнего листка.
Как раздаривались листья,
чтоб порадовался глаз!
Как науке бескорыстья
обучала осень нас!
Так закутайся потепле
перед долгою зимой...
В чем-то мы с тобой окрепли,
стали тверже, милый мой.
* * *
Упущенных побед немало,
одержанных побед немного,
но если можно бы сначала
жизнь эту вымолить у Бога,
хотелось бы, чтоб было снова
Упущенных побед немало,
одержанных побед немного.
* * *
Прекрасная пора - начало зимних дней,
нет времени яснее и нежней.
Черно-зеленый лес с прожилками берез,
еще совсем сырой, мечтающий о снеге.
А на поле - снежок и чистый след колес:
еще в ходу не сани, а телеги.
В овраге двух прудов дымящиеся пятна,
где в белых берегах вода черным-черна.
Стою и слушаю: какая тишина,
один лишь ворон каркнет троекратно
и, замахав неряшливым крылом,
взлетит неторопливо над гумном...
Люблю пейзаж без диких крепостей,
без сумасшедшей крутизны Кавказа,
где ясно все, где есть простор для глаза, -
подобье верных чувств и сдержанных страстей.
* * *
Милая жизнь! Протеканье времен,
медленное угасанье сада.
Вот уж ничем я не обременен.
Сказано слово, дописана сага.
Кажется, все-таки что-то в нем есть -
в медленном, в неотвратимом теченье, -
может о вечности тайная весть
и сопредельного мира свеченье.
Осень. уже улетели скворцы.
Ветер в деревьях звучит многострунно.
Грустно. Но именно в эти часы
так хорошо, одиноко, безумно.
* * *
О Господи, конечно, все мы грешны,
живем, мельчась и мельтеша.
Но жаль, что, словно косточка в черешне,
затвердевает камешком душа.
Жаль, что ее смятенье слишком жестко,
что в нас бушуют кровь и плоть,
что грубого сомнения подростка
душа не в силах побороть.
И все затвердевает: руки - в слепок,
нога - в костыль и в маску - голова,
и, как рабыня в азиатских склепах,
одна душа живет едва-едва.
* * *
Тот запах вымытых волос,
благоуханье свежей кожи!
И поцелуй в глаза от слез
соленые, и в губы тоже.
И кучевые облака,
курчавящиеся над чащей.
И спящая твоя рука,
и спящий лоб, и локон спящий.
Повремени, певец разлук!
Мы скоро разойдемся сами.
не разнимай сплетенных рук,
не разлучай уста с устами.
Ведь кучевые облака
весь день курчавятся над чащей.
И слышится издалека
дневной кукушки счет горчащий.
Не лги, не лги, считая дни,
кукушка - мы живем часами...
Певец разлук, повремени!
Мы скоро разойдемся сами.
* * *
Январь в слезах, февраль в дожде. Как усмотреть,
что будет так: январь в слезах, февраль в дожде.
А если утром из окошка поглядишь,
не угадать - когда живешь, когда и где.
Как разобраться нам в невнятице такой -
январь в слезах, февраль в дожде. Престранный год.
Уж не нарушился ли, как у нас с тобой,
на веки вечные времен круговорот.
* * *
И начинает уставать вода.
И это означает близость снега.
Вода устала быть ручьями, быть дождем,
по корню подниматься, падать с неба.
Вода устала петь, устала течь,
сиять, струиться и переливаться.
Ей хочется утратить речь, залечь
и там, где залегла, там оставаться.
Под низким небом, тяжелей свинца,
усталая вода сияет тускло.
Она устала быть самой собой.
Но предстоит еще утратить чувства,
но предстоит еще заледенеть
и уж не петь, а, как броня звенеть.
Ну, а покуда в мире тишина.
Торчат кустов безлиственные прутья.
Распутица кончается. Распутья
подмерзли. Но земля еще черна.
Вот-вот повалит первый снег.
* * *
Не торопи пережитого,
утаивай его от глаз.
Для посторонних глухо слово
и утомителен рассказ.
А ежели назреет очень
и сдерживаться тяжело,
скажи, как будто между прочим,
и не с тобой произошло.
А ночью слушай - дождь лопочет
под водосточною трубой.
И, как безумная, хохочет
и плачет память над тобой.
* * *
О, много ли надо земли
для дома, для поля, для луга,
чтоб травами пела округа
и море шумело вдали?
О, много ли надо земли,
чтоб очи продрать на рассвете
и видеть как шумные дети
пускают в ручьях корабли,
чтоб в зарослях возле села
черемуха жарко дышала
и ветвь поцелуям мешала -
и все ж помешать не могла?
О, много ли надо земли
для тропки, проселка, дороги,
чтоб добрые псы без тревоги
дремали в нагретой пыли?
О, много ли надо земли
для истины, веры и права,
чтоб засека или застава
людей разделить не могли?
* * *
Тогда я был наивен,
не ведал, в чем есть толк.
Возьмите за пять гривен,
а если надо - в долг.
Тогда я был возвышен,
как всадник на коне.
Не знал, что десять пишем
и держим два в уме
Тогда я был не этим -
я был совсем другим.
Не знал, зачем мы светим
и почему горим.
Тогда я был прекрасен,
бездельник молодой.
Тогда не падал наземь
перед любой бедой.
* * *
Водил цыган медведя,
плясал его медведь,
а зрители-любители
ему бросали медь.
И девочка-цыганочка,
как вишенки зрачки,
ловила в звонкий бубен
монетки-пятачки.
А как она плясала -
плясала, как жила.
И ножками притопывала,
и плечиком вела.
Пляши, моя цыганочка,
под дождиком пляши,
пляши и для монетки,
а также для души.
В существованьи нашем
есть что-то и твое:
ради монетки пляшем -
и все ж не для нее.
* * *
А иногда в туманном освещенье
евангельский сюжет изображает клен -
сиянье, золотое облаченье,
и поворот лица, и головы наклон.
И, замерев, ты чувствуешь усладу
и с умиленьем ждешь своей судьбы.
И ждешь, чтоб месяц затеплил лампаду,
чтоб вознести молитвы и мольбы.
* * *
Не кажется ли, что наивней
я был всего лишь год назад,
когда в громаду поздних ливней
вошел огромный листопад.
И с ним каких-то чувств громады,
и с ним растерянность, дабы
рождалось чувство листопада,
как оголение судьбы.
* * *
Дождь пришел в городские кварталы,
мостовые блестят, как каналы,
отражаются в них огоньки,
светофоров цветные сигналы
и свободных такси светляки.
Тихо радуюсь. Не оттого ли,
что любви, и надежды, и боли
мне отведать сполна довелось,
что уже голова поредела
и уже настоящее дело
в эти годы во мне завелось.
И когда, словно с бука лесного,
страсть слетает - шальная листва,
обнажается первооснова,
голый ствол твоего существа,
открывается графика веток
на просторе осенних небес
* * *
Город ночью прост и вечен,
светит трепетный неон.
Где-то над Замоскворечьем
низкий месяц наклонен.
Где-то новые районы,
непочатые снега.
Там лишь месяц наклоненный
и не видно ни следа,
ни прохожих. Спит столица,
в снег уткнувшись головой,
окольцована, как птица,
автострадой кольцевой.
Домой