Сергей Бойченко. Переводы

Dylan THOMAS
---------------------- Дилан ТОМАС

                        
FERN HILL

Now as I was young and easy under the apple boughs
About the lilting house and happy as the grass was green,
    The night above the dingle starry,
        Time let me hail and climb
    Golden in the heydays of his eyes,
And honoured among the wagons I was prince of the apple towns
And once below a time I lordly had the trees and leaves
        Trail with daisies and barley
    Down the rivers of the windfall light.

And I was green and carefree, famous among the barns
About the happy yard and singing as the farm was home,
    In the sun that is young once only,
        Time let me play and be
    Golden in the mercy of his means,
And green and golden I was huntsman and herdsman, the calves
Sang to my horn, the foxes on the hills barked clear and cold,
        And the sabbath rang slowly
    In the pebbles of the holy streams.

All the sun long it was running, it was lovely, the hay
Fields high as the house, the tunes from the chimneys, it was air
    And playing, lovely and watery
        And fire green as grass.
    And nightly under the simple stars
As I rode to sleep the owls were bearing the farm away,
All the moon long I heard, blessed among stables, the nightjars
    Flying with the ricks, and the horses
        Flashing into the dark.

And then to awake, and the farm, like a wanderer white
With the dew, come back, the cock on his shoulder: it was all
    Shining, it was Adam and maiden,
        The sky gathered again
    And the sun grew round that very day.
So it must have been after the birth of the simple light
In the first, spinning place, the spellbound horses walking warm
    Out of the whinnying green stable
        On to the fields of praise.

And honoured among foxes and pheasants by the gay house
Under the new made clouds and happy as the heart was long,
    In the sun born over and over,
        I ran my heedless ways,
    My wishes raced through the house high hay
And nothing I cared, at my sky blue trades, that time allows
In all his tuneful turning so few and such morning songs
    Before the children green and golden
        Follow him out of grace,

Nothing I cared, in the lamb white days, that time would take me
Up to the swallow thronged loft by the shadow of my hand,
    In the moon that is always rising,
        Nor that riding to sleep
    I should hear him fly with the high fields
And wake to the farm forever fled from the childless land.
Oh as I was young and easy in the mercy of his means,
        Time held me green and dying
    Though I sang in my chains like the sea.


ПАПОРОТНИКОВЫЙ ХОЛМ

Теперь, когда я был молод и легок под сучьями яблони
Возле весело напевающего дома и счастлив, когда трава была зеленой,
Ночь над пропастью - звездной,
Время, дай мне окликнуть и взобраться
Золотому в расцветы его глаз,
И уважаемый средь повозок, я был принцем яблоневых городков,
И однажды, ниже временем, я гордо владел деревьями и листьями,
Плетусь с маргаритками и ячменем
Вниз по рекам паданца легкого.

А когда я был зелен и беззаботен, знаменитый среди амбаров
Возле счастливого двора и поющий, когда ферма была домом,
На солнце, которое молодо однажды лишь,
Время, позволь мне играть и быть
Золотым в милости его значений,
И зеленый и золотой я был охотником и пастухом, телята
Пели в мой рожок, лисы на холмах лаяли ясно и холодно,
И воскресенье звенело медленно
В гальке священных ручьев.

Все солнце, долго оно бежало, оно было прекрасно, сенные
Луга высокие, как дом, мелодии из дымоходов, оно было воздушным
И играющим, прекрасным и полным слез,
И огонь, зеленый, как трава.
А по ночам под простыми звездами,
Когда я скакал спать, совы уносили ферму прочь,
Всю луну долго я слышал, блаженный среди конюшен, козодоев,
Летающих со скирдами, и лошадей,
Сверкающих в темноте.

А затем проснуться, и ферма, как скиталец белый
С росой, возвращается, с петухом на плечах: это все
Сияло, это было - Адам и дева,
Небо собралось снова,
И солнце стало круглым в тот самый день.
Так должно быть было после рождения простого света
Сначала, прядущего места, очарованных лошадей, выходящих теплыми
Из радостно ржущей зеленой конюшни
На лугах восхваления.

И уважаемый среди лис и фазанов нарядным домом
Под новенькими облаками и счастливый, когда сердце было долго
На солнце, рождавшемся снова и снова,
Я бежал своими необдуманными путями,
Мои желания мчались сквозь высокое, с дом, сено,
И совсем я не заботился, в своих небесно-голубых занятиях, что время 
                                                               позволяет
Во всем своем мелодичном превращении так мало, и такие утренние песни
Раньше детей зеленых и золотых
Следуют за ним из благосклонности,

Совсем я не заботился белыми, как ягненок, днями, что время могло бы 
                                                              взять меня
Вверх к ласточке, заполнившей сеновал тенью моей руки,
На луне, что всегда восходит,
Той, что не скачет спать,
Я бы услышал его полет с высокими лугами
И понял бы ферму, навсегда убежавшую из бездетного края.
О, когда я был молод и легок в милости его значений,
Время держало меня зеленым и умирающим,
Хоть я и пел в цепях, как море.

                                                '85


* * *

Especially when the October wind
With frosty fingers punishes my hair,
Caught by the crabbing sun I walk on fire
And cast a shadow crab upon the land,
By the sea's side, hearing the noise of birds,
Hearing the raven cough in winter sticks,
My busy heart who shudders as she talks
Sheds the syllabic blood and drains her words.

Shut, too, in a tower of words, I mark
On the horizon walking like the trees
The wordy shapes of women, and the rows
Of the star-gestured children in the park.
Some let me make you of the vowelled beeches,
Some of the oaken voices, from the roots
Of many a thorny shire tell you notes,
Some let me make you of the water's speeches.

Behind a pot of ferns the wagging clock
Tells me the hour's word, the neural meaning
Flies on the shafted disk, declaims the morning
And tells the windy weather in the cock.
Some let me make you of the meadow's signs;
The signal grass that tells me all I know
Breaks with the wormy winter through the eye.
Some let me tell you of the raven's sins.

Especially when the October wind
(Some let me make you of autumnal spells, 
The spider-tongued, and the loud hill of Wales)
With fists of turnips punishes the land,
Some let me make you of the heartless words.
The heart is drained that, spelling in the scurry
Of chemic blood, warned of the coming fury.
By the sea's side hear the dark-vowelled birds.



                "Especially when the October wind..." (D.T.)

Как правило, когда октябрьский ветер
Рвет волосы холодными руками,
Я, солнцем схваченный, иду на пламя,
Бросая крабью тень на этот берег,
Вдоль кромок, где зимует воронье,
И слыша хрип ворон на ветках голых,
И сердце, что дрожит, ее услышав голос,
Погонит кровь стиха, впитав слова ее.

Я вижу, в башне слов укрывшись тоже,
Бредут, как дерева, по горизонту
Из слов же оболочки женщин, строчки
Детей, на звезды жестами похожих.
Из буков сделаю тебя звучащих,
Или из голоса дубов, корней дерев
Таких дремучих графств спою тебе напев,
Или создам тебя из волн кричащих.

За кадкой с папоротником снуют
Часы, бьют слово часа, нервным тиком,
Порхающим по диску, петушиным криком
Взахлеб об утре ветреном поют.
Или создам тебя из трав лугов;
Трава, что шепчет мне все, что я знаю,
Зимою теплой сквозь глаза пробьется.
Или скажу тебе, что ворон - из грехов.

Как правило, когда октябрьский ветер
(Или из чар осенних, приступов болезни,
Паучьих языков тебя создам, холмов валлийских)
Кувалдой репы месит этот берег,
Создам тебя из слов, но бессердечных.
Иссякло сердце, исписавшись ливнем
Чернильной крови, чуя ярость давнюю.
У кромки моря гаснут крики птичьи.

                                  июль'85



A REFUSAL TO MOURN THE DEATH, BY FIRE,
        OF A CHILD IN LONDON

Never until the mankind making
Bird beast and flower
Fathering and all humbling darkness
Tells with silence the last light breaking
And the still hour
Is come of the sea tumbling in harness

And I must enter again the round
Zion of the water bead
And the synagogue of the ear of corn
Shall I let pray the shadow of a sound
Or sow my salt seed
In the least valley of sackcloth to mourn

The majesty and burning of the child's death.
I shall not murder
The mankind of her going with a grave truth
Nor blaspheme down the stations of the breath
With any further
Elegy of innocence and youth.

Deep with the first dead lies London's daughter,
Robed in the long friends,
The grains beyond age, the dark veins of her mother,
Secret by the unmourning water
Of the riding Thames.
After the first death, there is no other.


ПРАВО ПЕРВЫМ ОПЛАКАТЬ СМЕРТЬ, ОГНЕМ,
            РЕБЕНКА В ЛОНДОНЕ

Впервые ставшая отцом людям
Птице зверю и дереву
И все смирившая темень
Говорит молчаньем последний свет будет
И мертвое марево
Пришло из моря вдетого в ремень

Я должен снова войти в сень круга
В Сион водяных брызг
В синагогу уха из злака
Стану ль молиться тени звука
Или посею соленый рис
В крошечной долине из дерюги чтобы оплакать

Величие и вспышку смерти дитя в тризне.
Я не убью больше
Ее человечества взявшего тяжкой правды след
И не стану поносить вокзалы жизни
И дальше
Элегией невинности и юных лет.

Глубоко покоится дочь Лондона,
В длинных друзьях плащей,
Песчинках в дали века, Темных венах матери дорогой,
Тайна беспечальной водой отдана
Темзе скачущей.
За первой смертью нет другой.

                                   '85




© пер.Бойченко С.