Часть 7

ПОСЛЕ ЛЮБВИ

    Человечество должно быть готово к тому, что военнослужащий может выпасть откуда угодно в любую секунду, особенно после любви.
    В четыре утра курсант третьего курса Котя Жеглов, настойчивый, как молодая гусеница, полз домой - в родное ротное помещение - по водосточной трубе. Котя возвращался из самовольной отлучки.
    С трудом оставленные жаркие объятья делали его движения улыбчиво сытыми и заставляли со вздохом припадать к каждому водосточному колену.
    Воркующий, ласковый шёпот, волос душистые пряди, сладкая горечь губ; поспать бы чуть-чуть, чтоб снова вдохнуть эти пряди, и щебет, и горечь...
    Ещё немного, и Котя стал бы поэтом, но Котя не стал поэтом - на третьем этаже колена разошлись.
    Сквозь застывшие блаженные губы Котя успел набрать очень много воздуха. В наступающем рассвете начертился скрипучий полукруг с насаженным сверху Котей. Так мухобойкой убивают муху.
    После страшного грохота наступила тишь, и пыль, полетав, рассеялась. Среди остатков скамейки с каменной улыбкой навстречу солнцу сидел Котя и руками, и немножко ногами, сжимал кусочек водосточной трубы. Отовсюду струился набранный Котей воздух.
    Знаете, как было тяжело?
    Нет, не с трубой. Её отняли ещё на операционном столе. С улыбкой было тяжело. Она никак не гасла сама.
    Руками. Добрыми руками.
    Она стиралась только руками.
    Целую неделю.

ВИТЮ НАШЕГО...

    За борт смыло! Правда, не то чтобы смыло, просто перешвартовались мы ночью, а он наверху стоял, переминался, ждал, когда мы упрёмся в пирс башкой, чтоб соскочить. А наша "галоша" сначала не спеша так на пирс наползала-наползала, а потом на последних метрах - КАК ДАСТ! - и все сразу же на три точки приседают, а Витенька у нас человек мнительный, думает и говорит он с задержками, с паузами то есть, а тут он ещё туфельки надел, поскольку к бабе душистой они собрались, мускусом сильным себя помочив, - в общем, поскользнулся он и, оставляя на пути свои очертания, по корпусу сполз - и прямо, видимо, в воду между лодкой и пирсом, а иначе куда он делся?
    А ночь непроглядная, минус тридцать, залив парит, то есть лохмотья серые от воды тянутся к звёздам, и где там Витя среди всей этой зимней сказки - не рассмотреть. Все нагнулись, вылупились, не дышат - неужели в лепёшку? Всё-таки наша "Маша" - 10 тысяч тонн - как прижмёт, так и останется от тебя пятно легкосмываемое. Осторожненько так в воздух:
    - Витя! Ви-тя!
    От воды глухо:
    - А...
    Жив, балясина, чтоб тебя! Успел-таки под пирс нырнуть. Все выдохнули: "Ччччёрт!" А помощник от счастья ближайшему матросу даже в ухо дал. Живой! Мама моя сыромороженая, живой!
    Бросили Вите шкерт, вцепился он в него зубами, потому что судорога свела и грудь, и члены. Вытянули мы его, а шинель на нём ледяным колом встала и стоит. Старпом в него тут же кружку спирта влил и сухарик в рот воткнул, чтоб зажевал, как потеплеет.
    Стоит Витя, в себя приходит, глаза стеклянные, будто от жидкого азота с полведра глотанул, а изо рта у него сухарик торчит.
    Старпом видит, что у него столбняк, и говорит ближайшим олухам:
    - Тело вниз! Живо! Спирт сверху - спирт снизу!
    Витю схватили за плечи, как чучело Тутанхамона, и поволокли, и заволокли внутрь, и силой согнули, посадили и давай спиртом растирать, и вот он потеплел, потеплел, порозовел, и губы зашевелились.
    - Я... я... - видно, сказать что-то хочет, - я...
    Все к нему наклонились, стараются угодить.
    - Что, Витя... что?
    - К бабе... я хо... чу... о... бе... ща... ал...
    "Вот это да! - подумали все. - Вот это человек!"
    - Андрей Андреич! - подошли к старпому. - Витя к бабе хочет!
    - К бабе? - не удивился старпом. - Ну, пустите его к бабе.
    И Витя пошёл.
    Сначала медленно так, медленно, а потом всё сильнее и сильнее, всё свободнее, и вот он уже рысцой так, рысцой, заломив голову на спину, и побежал-побежал, спотыкаясь, блея что-то по-лошадиному, и на бегу растаял в тумане и в темноте полярной ночи совсем.

НЕЧТО

    Вечерняя поверка - нуднейшее занятие. Строй, перед тем как уснуть, стоит в кубрике, построенный в две шеренги. Старшина перед строем читает фамилии по списку. Каждый прочитанный должен выкрикнуть: "Я!"
    В общем, скучища страшная, поэтому самые одарённые прячутся во второй шеренге.
    Курсант Федя Кушкин стоял во второй шеренге и смотрел в затылок Петьке Бокову, по кличке Доходяга.
    Доходяга держал руки не по швам, как это положено на вечерней поверке, а скрестил их у себя сзади.
    Федя Кушкин от скуки посмотрел в эти руки. Правая ладошка у Доходяги была сложена так, словно просила, чтоб в неё что-нибудь вложили.
    Федя смотрел в эту руку и думал, что бы в неё вложить. Вскоре Федя придумал: он улыбнулся, расстегнул клапаны флотских брюк, вытащил из них всем нам понятно что и вложил его Доходяге во влажную ладошку.
    Доходяга, почувствовав в руке нечто большее, чем просто ничего, вытаращил глаза и оживился. Оживившись, он сжал в руке Федино нечто так, что Федя заорал сильно.
    - В чём дело, - вскинул голову старшина, - ну?
    - Боков! - заметил старшина что-то. - Ну-ка, выйти из строя.
    И Доходяга вышел из строя, ни слова не говоря, мелкими шажками, но он вышел не один. Такими же шажками, этаким караваном, он вывел за собой одарённейшую личность - Федю Кушкина, - держа его за нечто.

КОЛОКОЛЬЧИКИ-БУБЕНЧИКИ

    В совместном проживании двух военно-морских семей в одной двухкомнатной квартире есть свои особенные прелести. Тут уже невозможно замкнуться в собственной треснутой скорлупе; волей-неволей происходит взаимное проникновение и обогащение и роскошь человеческого общения, которая всегда, поставленная во главу угла, перестаёт быть роскошью.
    В субботу люди обычно моются. И в подобной квартире они тоже моются. Один из военно-морских мужей влез в ванну, предупредив жену относительно своей спины: жена должна была прийти и её потереть. Но поскольку жена должна была и приготовить обед, то вспомнила она о спине с большим опозданием. В это время в ванне был уже другой, чужой муж, который тоже дожидался, когда же придут и потрут, а её собственный муж в это время уже лежал на диване весь завёрнутый и наслаждался комфортом.
    Комфорт - это такое состояние вещей и хозяев, когда телевизор работает, ты дремлешь на диване, а на кухне, откуда тянет заманчивым, кто-то погромыхивает кастрюлями.
    Дверь ванной открылась сразу же, и перед женой, оторвавшейся от жареной картошки, предстал намыленный розовый зад изготовившегося. Мужские принадлежности довольно безжизненно висели.
    - Эх вы, колокольчики-бубенчики, - воскликнула повеселевшая жена и, просунув руку, несколько раз подбросила колокольчики и бубенчики.
    Первое, что она увидела на мохнатой от мыльной пены повернувшейся к ней голове, был глаз. Огромный, чужой, расширенный от ужаса ненамыленный глаз.

Предыдущая страница    Следующая страница    Домой