Владимир Тарасов, ФРАГМЕНТЫ ПОСВЯЩЕНИЯ, часть 1

ВЛАДИМИР ТАРАСОВ

Ф Р А Г М Е Н Т Ы П О С В Я Щ Е Н И Я

Часть 1

Люди желают одного: чтобы ты был похож на них. Это неоговорённая, но тем не менее заповедь, подразумеваемый пункт Декларации поведения человека, очевидность, всем понятная и - хотите вы того или нет - принимаемая вещь. Оперирующий ломаными линиями статистических данных и лекаловидными эсктраполяторами незамысловатых графиков мозг, чем дальше тем нагляднее сможет показать, что одиночек становится меньше и меньше. Скоро их понадобится охранять, возникнут общества охраны одиночек - три О, модное трио... Параграф из брошюры "Правонарушение и общественный порядок": Одиночки в загоне охраняются законом... А потому - слово времени несогнанных в кучу, час небесный невписанных в круг.

Мы: нам приходилось ночевать в подъездах на ступеньках, бывало и на крыше, в гимнастическом зале на матах, на бетонном полу бомбоубежищ и в парке на скамейке, на каменистой земле и песке. Нас таскало и носило по плохо приспособленной для оторвавшихся от стада стране, то и дело вышвыривая за корму её горизонтов. Мы, когдая, мы играли в прятки с балашами - наши университеты! - и неизменно, когдая, выигрывали. Полный умат видеть и смотреть как я от них сваливаю - они следят за мной, если уж и зайдёшь в подъезд корпуса, то выходить из того же подъезда лучше не надо, нет, лучше не рисковать, лучше через крышу пройти в соседний, а то и в дальний, и там спуститься, чтоб не мозолить глаза лишний раз.

Жизнь была ежедневным приключением, и бодрое внимание, заглядывание на шаг-два вперёд - а что может произойти в случае? - это неусыпное прикидывание выручало и выручило, когда балаши попытались учинить показательную поимку нарушителя - не правда ли, унизительно: какой-то расхристанный волосатый распиздяй в течение года как вода утекает из рук. Дважды приходили в комнату моих друзей, отлично зная что я у них, и оба раза впустую - я в стенном шкафу пережидал их визит, тесновато, но ничего, ноги поджал и пожалуйста - экспрессивнейшее из одеяний в живом и компактном виде, элегантно и удобно, вам завернуть? ах, да-а, примерить! - сидишь себе, ухмыляешься. Одного опасался - чихнуть невовремя.

Но в этот раз стоило появиться внутри, на ограждённой территории корпусов общежитий, - слышу голос одной из эм хабайт (что-то вроде управдомши, матушки-надзирательницы, таких было две или три на весь комплекс), зовёт главного балаша: Йоси-и-и! Выследила, сука, понятное дело, сразу в поле зрения попадаешь, окна-то её напротив ворот. Так! Быстро подняться, вбежать на шестой этаж, вот где футбольная закалка сослужила, даже не заглянув к... выскочить на крышу, и в крайний дальний, бегом, опередить их! Я пролетел через два сквозных проёма - скворешники подъездов - и в последнем мчался, перескакивая через ступеньки, вниз, слава богу, вьетнамки не подвели, не поскользнулся.

Когда меня вынесло из подъезда, внизу кто-то из этих, травивших преступника, в дюжине метров от меня метался и орал: Где он?.. Да я тут, - шмыгаю за угол корпуса здания направо, и опять направо по газонной насыпи, перемахиваю через бетонный забор-сплошняк, ограждавший территорию общежитий словно корабельный борт, зарывающийся в заасфальтированную зыбь бульвара, и по раздолбанному тротуару резкого ходу - туда, к центру Рамат-Авива, мимо клумбы под огромным монстром дома престарелых, дворами, проулками, через рощицу что спускается к мороженщику, но через неё.., а впрочем чего я? спущусь по ней, не всё же задами какими-то. Не успел и ста метров пройти от киоска мороженщика - рржжжзззк - тормозят балаши на проезжей части, злые сидят в открытом джипе - из под носа ушёл! Подзывают. Леденею от страха, но подхожу - ерунда, не могли они взять меня где попало, не получается посередь путей, ваша епархия, господа, университет, но там вам придётся побегать, попотеть. Раздразнил я их, раззадорил в тот день, - ничего, им хорошие бабки идут за беготню, это я ношусь бесплатно как птиц бескорыстен.

Издевался я над ними всласть, об одном жалею - миролюбив был, не замахнулся на большее, на настоящее, - ох! руки чесались! - но не всегда же кино, не всё в жизни великая месть, да и потом - велика ли честь воевать с продажным законом? Да вряд ли... А хватанули нас на рынке с Дэвом (с чего весь сыр-бор с общежитиями начался) ожесточённо, я б сказал. Пушер предупреждал: обложили район, осторожнее. Ну, мы, два м'олодца, не лыком шиты, - чего обложили? ты нам пятый раз это говоришь, чуть ли не каждый день слышим. Короче, не дошли слова его, не врезались. Взяли мы 'оранджи - час наверное ждали пушера, я доволен был, настоял на своём, дождались - и сматываем наконец неосвещёнными улочками. Там-то и захомутали нас. Засаду устроили, шакальё, навалились словно на убийц, гашиш подсовывали подлые твари - мало им показалось того что нашли. Да и нашли-то опять же по глупой оплошности нашей - Дэв так старательно прятал их, в кусочек серебристой фольги от сигарет завернул аккуратно, потом кольцо своё снял - женился недавно, кольцо выпуклое, удобное для крошечных таблеток кислоты - мы под фонарём стояли, на виду тёмных углов и задворков приземистого затаившегося тайманского райончика, прилегающего к рынку. Этой сволочи повезло просто - они видели нас стоящими под фонарём и чего-то там осторожно с ладони на ладонь передающими. Едва мы отошли, к черноте темени глаза ещё не привыкли, они гурьбой на нас, руки выворачивать сразу за спину, наручники надели, въебашили тут же в живот на всякий случай, выблядки, и за волосы - длиннющие, удобные для вонючих лап - сбил меня с ног поначалу, подонок, подсечкой простенькой, но ты-то скован - и за хайр, падло сучье, по асфальту. Им, шакалам этим непонятно было: как это на мне ничего нет? да быть не может! бей его до крика раз нету! А Дэву - сразу: снимай кольцо. Дэв балашу: Освободи руку. Чего-о! - орёт ему выродок, - я тебе душу сейчас освобожу! Ничего себе, думаю, образно мыслят ублюдки. Тогда главный их мудоид угомонил свирепеющего сексота, освободили Дэву руки, снимает он кольцо, тут главный сообразил, обожди-ка, говорит, я сам сниму, ну, обнаружили они этот кусочек фольги, разворачивают, а-а-а, три-и-ипы, LSD-и-и!!! И тут же ударом согнули Дэва пополам, усадили на землю, светят своим мерзким фонариком то в лицо, то рядом и говорят: вот, это твой гашиш (лежит около коленки кусок), подними... Я был ошарашен подлостью выходки - ну гнилые! ну гнусное племя! - возненавидел их лютой ненавистью с той поры.

Чтоб не возникало сомнений - в ментуре отпиздили нас будь здоров. Это звери какие-то, они приходили в ярость всё больше и больше, через десять минут на моём палаче лица не было - перекошенная злобная харя. Под занавес уже меня на стул усадили, руки к железному каркасу спинки наручниками приковали и по фэйсу - р-р-раз, друго-о-ой, ещ-щ-щё раз - как врага народа, причём умело, без синяков, без лишних ссадин, а то следы - против них улика, первая-то разборка в течение 48 часов, полтора дня считай, по утрам ведь процедуры. Вот такие стало быть семечки с изюмом, и Дэва башкой несколько раз о раковину, говори, курва, сколько заплатили... А когда всех из КПЗ выводили коридорами, набрав с полдюжины за пару ночей, - одного просто цеплянули за ночное гулянье без документов - в суд когда забирали - бывает, знаете ли, предприятие такое - там какого-то мужика, свеженького, на рассвете приведённого, исполосовали, не дай Бог! - его спина была по всей длине в продольных кровавых рубцах, чуть ли не до задницы. Дубинками по утряне охаживали, оттягивались. Проходим значит мимо по коридору на выход, а мент ему гуманноидно рубашку подаёт, помогли, мол, тебе вымыться, одевайся давай, хули мытым красоваться... Ну да ладно, амёбы эти моей слюны не стоят, не то что яда слов.

Пластичное как никогда сегодня как никогда легко проникает в поры сознания, дразнит свежатиной чуткие ноздри, будоражит воображение. Не нашему ли сегодня ссудил идею заката ярый немец, пророча безжалостное наступление хищного вкуса?

Разгул, господа! Всё для всех! Будущее? - всегда мерцает тусклой верой, тоже мне новости. Победоносное теперь! Какое там что было-что будет? - бери что есть!

Однако, хватит о лихом. Лиха хватил конный и пеший, а подзаборный - тот вовсе лихач. И хорошо. И ладно. И довольно. И пусть он маленек, пусть съел свои карманы. Что если у него их много? Не запретишь же. А во-вторых, обрыдло проявлять волненье, вот так печёшься всю его жалкую дорогу, печёшься - а опекаемый всё меньше да меньше, вниз растёт.

Человек - лживая мера вещей. Не ложная, как пожалуй хотелось бы ошибиться - попутать на секунду, - но лживая. Лживость и ложь совсем не одно и то же. Чувствуете? Печальная история - энтузиасты и борцы за права народной песни ярились за демократизацию(?!) прекрасного, уважить жаждали человека, а угодили сброду, сбродом же и непризнанные. Но иного быть и не могло: низкопробное постоянно имеет претензии к высокому, вот мол, обувь давеча промокла, нам давай про сапоги: какое, бля, облако? в штанах, бля? ну и гром, бля! Вот и я об этом, потому что отношение к вещи высвечивает людей. Потому что только реакция на вещь является для любого из нас аккредитованным ориентиром в выборе себе подобных. Потому что вещь - мера человека! И никогда наоборот!

Но это ещё не всё.

Хотелось бы вспомнить о невидной собой картине, возникшей в головах некоторых неизлеченных временем в связи с почему-то необсуждаемым и безоговорочно принимаемым условием, мол, катарсическая кульминация в качестве основополагающего момента любой возможной эстетики. Позволь, дорогой уважаемый, раз уж пришло оно на ум...

Вместо преамбулы: принципы функциональности, положенные в основу современных представлений о прекрасном, оставляют меня полностью равнодушным. Обезьянье упорство, повторяющее "функциональные" уроки Корбюзье, в сочетании с отсутствием воображения (а разве оно нужно, воображение-то?) привели к тому, что почти везде израильский городской ландшафт сохранил районы, изобилующие серыми параллелепипедами различной длины и степени задраенности, наводящими тоску по хулиганству. Это к вопросу о нужности.

Волнующая красота бесполезна, в чём её сущностное отличие от оправданной. Сияющая чтоб сиять, а не чтобы освещать. Можно сколь угодно длинно блудить и рассуждать о демократичности стиля или приёма, подхватив неожиданно холеру заботливости, можно придумывать серийное производство смазливой картинки, а заодно и новое равенство - равенство ощущений у квадратов в кубе, отсюда до открытия новой стадности в среде квадратно видящих счастливцев рукой подать - можно запросто лгать о кристальной ясности для народа незаурядного сарказма, обращаясь при этом к богеме, можно много разного. Вторжение красивого в жизнь и насильственная эстетизация действительности самой красоте обошлась втридорого: толпа равняется на штамп, штамп ей понятней и ближе, у нас, вот, как у всех нормальных людей, а чё? не хорошо штоль? нам нравится. И не возразишь - ведь нравится. Приятно бишь. И сытым быть приятно... Я прекрасно понимаю что любая, даже вполне членораздельно обоснованная эстетика неминуемо приводит к парадоксу, поэтому вопреки только что сказанному о бесполезности, не без удовольствия ухватываюсь за "этические" поручни. И впрямь, когда слышишь голос подлинника, этот голос лепит ваше умонастроение, направляет, провоцирует, восхищает, поражает и радует, озадачивает и будоражит, гипнотизирует, встряхивает, промывает глаз и даёт продышаться, словом - воздействует, а то и участвует в формировании мировоззрения. Красота бесполезна, но созидательна. И одной из самых высоких ставок в этой игре признана ставка на чистые формы сознания. Речь тут идёт о картографии духа, ибо давно и не мной обозначено: что создано огнём - огню принадлежит по праву.

А теперь представим барана в развёрнутом виде.

Чем собственно обусловлен катарсис т.е. то очищение, которое кроется за этим поднадоевшим уже термином, как не обновлением ряда ценностей, покрывшегося было окисью в силу своей гладкой, оскоминной привычности, но вдруг получившего дикую встряску вследствие трагического оборота событий и - формально наиболее существенный момент - засиявшего новым светом. Вот где вера названа - именно новым! Тем не менее я предпочту путь, минующий классические тропы.

Герметично "запаянное" произведение, сколь бы ни был плотен его защитный покров, всё равно имеет к себе ключ, только запаянное в нём, в этом шедевре переливается преломлённым светом для тех, у кого ум восприятия отмыт от грязных стружек рассудка, кто не побрезговал расслышать, дорасшифровать, вникнуть. Есть вещи, о которых говорить напрямик - занятие глупое и неблагодарное, поскольку такой разговор вызывает разъедающий эффект. (Пишу, а сам думаю: а ведь он неизбежен, разговор-то. Но отложим пока). Герметичная поэзия - форма переживания ЧУДА, в ней выражены достаточно непростые взаимосвязи, не поддающиеся однозначному описанию или подогнанному под рациональное объяснению. Сдаётся мне, никто из нас не имеет права на профанацию, тем более не имеет права на профанацию претендент на обладание святым кусочком истины, - и поэтому мною пережитое откровение я обязан герметизировать, если хочу донести его (спокойно, что за спешка!) в первозданно пьянящем виде, не расплескав по дороге целительного тонкого выдержанного светящегося вина...

Прибегая к технике пунктирного мышления и определённым приёмам искусства намёка, автор тем самым демонстрирует своё интеллектуальное доверие читателю - неужели я должен шинковать и подносить на блюдечке, разве читатель настолько дурак? Почему, с какой стати, кто мне дал право так думать? Разве он не заслуживает уважительного с моей стороны отношения? Почему я должен отказывать ему в самостоятельности? Слово по своей сути выдвигает определённые требования к обладателю извилин - неужто не более лестно расти, чем нагибаться? Достаточно довести адресат (вполне живой и восприимчивый) до в`идения, до прописки (в книге ведь надо пожить), заставить ощутить и воспринять, заворожив перед познанным, вызвав то же ликование, тот же азарт, что с чудодейственной лёгкостью похитил меня у дури и корыстных будней, эхо пронзившего и подчинившего мою волю восхищения. ВОСХИЩЕНИЯ. И когда, пробиваясь якобы, слой за слоем снимая якобы оболочку, когда вы прикладывая слуховую трубку души, нацеливая око ума, пытаясь уловить, поймав наконец, когда вам вдруг открывается нечто хорошо забытое, выявляется тональность, проясняется смысл намёка, и - вот оно! вот! - а хочешь убедиться в том, что всех иллюзий основаньем не сладкая слюна с песком, а камень слогоизваянья.., тогда и вы, и вам, для вас.., они расходятся тугие, разжались створки - жемчуг в ней... Я помню - хочется ещё. Всегда.

Изложенная здесь эстетика касания, краеугольным моментом которой является восхищение, утверждает: разум, ПОХИЩЕННЫЙ изумлением и восторгом, диктует новый табель о ценностях. Литьё узоров сокровенного сообразуется с иными законами. Очищение - да, но очищение другой природы...

Человек, помоги себе сам! Хватит о малом, тем более о маленьком хватит, лучше о случайном. Если жизнь не метафора, то что же она? Лучше о зеркалах вечности будем, о затаённом и сокрытом в них, лучше о языке обитания нежели о смысле оного.

Вдвоём в середине молодого лета льём содержимое бутылок в раненый, не насквозь, а кое-где с отбитой эмалью, ещё совковый старый таз - под забором за стволом пыльного кипариса уже несколько месяцев валяется, хлам вроде бы, а пригодился. Порадовались. И льём. Былк-былк-былк-былк выплёскивается, былк-былк-былк-былк брызгается. А клёво! - семь литров лёгкого, чересчур тёплого дешёвого вина, доставшегося нам на съёмках. Израильтяне и так не очень пьют, а тут ещё горячее, разве что не кипит, несколько часов на солнцепёке простояло в коробках, забирайте, cказали, если хотите, отравы не жалко. Забрали. Былк-былк-былк-былк-былк, то и дело капельки брызг будто выпрыгивают из таза в стороны, на нас, былк-былк-былк-былк, стой, надо бы снять футболку... Сними... Теперь оттянемся, почему бы и нет на самом-то деле, тридцать пять часов статистили, двое суток в балахоне и чалме, хорошие бабки на руки, ещё десять батлов вина бесплатного, былк-былк-былк-былк-былк.

- Его пить всё равно нельзя, только холодным, да и то водой размешивают, чистое - лажовое слишком.

- Пить, значит, нельзя. И что ты собираешься делать? - спрашивает.

- Да так, баловство, - говорю. - Руки умоем вином.

Дэв прикололся, улыбается тихой улыбкой. Понравилась, видно, затея, стаскивает с себя тишорт через голову. Никогда не пробовал?.. Не, не пробовал, а вот теперь время пришло... Правильно, Дэв, чего упускать.

- А ты знаешь кто такие дэвы?

- Интересовался, - отвечает. - Демоны, духи. В Средней Азии даже не злые, проводниками служат для шаманов.

- Ишь ты! - удивляюсь. - Для шаманов?

- Что-то такое, помощники в чём-то им, что-то к искусству близкое там, не помню всех подробностей, но в этом роде.

- Ничего себе! С тобой, значит, без особых стеснений, в самое яблочко залепили.

- Да-а! Мной распорядились - не зацепиться, - кивает усмехаясь. - Не во всём, конечно, но во время танцевального шоу, при освещении танца я, можно сказать, прямо полупроводник.

Теперь уже я посмеиваюсь, забавный разговор.

- Полупроводник - говорю, - зато прямо. Ну да, - ухмыляется он, - прямо, но - полу, причём сверху донизу! - добавляет, слизывая капли вина с запястья.

Умываться вином - руки до плеч вымыть, шею да кадык смочить и косточки до пояса - одно удовольствие. Кожа впитывает вино мгновенно, две минуты - ты совершенно сухой, а тело балдеет, звенит внутри благодарно, по кайфу ему вино через поры цедить. Разумеется, если ты не лакаешь как гегемон, пьянь ведь не понимает ни в чём, дезориентирована напрочь во вкусах, надраться бы, наклюкаться б, налиться до бессмыслия и - всё путём, в натуре сука-бля, - икает себе до поворота. Так и тело у алкаша дурное - глухое и не отзывчивое, и шкура мерзкая. А трезвая кожа ценит этот изыск, обожает губкой служить, втягивает вино, почти причмокивает от наслаждения. Балдёж! Стоим нагнувшись слегка над ссохшимся табуретом с тазом, ополаскиваемся тёплым вином во дворике, земля горячая, с муравьиной жизнью под ногами, солнце пробивается сквозь неплотную над головами листву папоротников, импрессионизм теней трепещущих вокруг повсюду - по стене дома, на бетонной дорожке, ступеньках крыльца, по кладке терраски, на нас с Дэвом. Невесомое, чуть ли не порхающее мельтешенье теней от этих овальных невыразительных листиков... Время застыло от любопытства, смотрит в проём...

Когда Дэв обзавёлся мотоциклом - плохонькая "Ява", едва сто десять выжимал на ней, как лихорадочную трясло - мы мотались туда-сюда вполне беззаботно. Прям как в кино, надо в Хайфу - едем в Хайфу, в Ашдод - значит в Ашдод. Только одна проблема - ночью ехать страшно, фара настолько слабенькая, что стоило влететь на стокилометровой скорости в неосвещённый участок дороги - а такое часто случалось в округе Шарон - словно во сне оказываешься, несёмся чуть ли не наощупь, ничего не разобрать, свет от фары был совершенно ничтожный и гораздо больше мешал, нежели помогал, выхватывая из тьмы метр-полтора, и превращая в кромешный мрак всё что за радиусом этого небольшого освещённого пятна. Дэву хотя бы асфальт под передним колесом виден, а я сидя за его спиной чувствовал как моё сознание начинает барахтаться. Правда выяснилось, что можно цепляться взглядом за ночное небо, но в зимние месяцы лунная ночь довольно редкий подарок, скорее бывало ни звёздочки не видать, да и верхушки растущей вдоль обочин бессмысленной израильской ботаники, чуждой древней земле, не прибавляли особой уверенности, даже если и удавалось различить их очертания. Дэв поначалу пытался свыкнуться с наличием таких неуправляемых зияний, но поди свыкнись - перед тобой стена тьмы, ты проваливаешься в чёрное, лишённое малейшего намёка на форму отсутствие чего бы то ни было, и к тому же на двух колёсах! - рискованное удовольствие. Тем не менее, возвращаться приходилось когда придётся, а не когда хочется. И на этот раз тоже. Ладно. Выпросил он наконец-то у корешей Омара Хаяма, клятвенно обещая вернуть через неделю, я всё запихнул в сумку, сумку за спину, поехали. Облачная ночь, в глаза рвёт вихрь темени, по счастью - дорога хорошо знакома, Дэв кричит чего-то, разумеется ничего не понимаю, сплошной свист в ушах, какой-то звон за спиной, чёрт ногу сломит. Приезжаем. И тут я перестаю, то есть наоборот, резко включаюсь - где мой Samson? где табакерка? где бумажки Rizla? и книги нету! Слушай, говорю, всё вывалилось из сумки.

- Ты издеваешься, Владимир!

- Я даже знаю где - сразу за перекрёстком после Петах-Тиквы какой-то звук был странный, будто что-то металлическое ударилось об асфальт, так это была моя табакерка. И Омар Хаям туда же сгинул.

- Да ты оборзел! Ты потерял Хаяма! Откуда я его возьму теперь? Его нету. Пиздец!.. Да я пробовал её найти, как у этих увидел, подумал - куплю... Ну и болт! Тиражи-то здесь маленькие, и - голяк, она давно вышла, разобрали! - Дэв напрягся, чтобы сильней не сорваться. Конечно - красивое издание, каждое стихотворение в двух, а то и трёх переводах на иврит, оригинал на фарси, дивная каллиграфия, оформление - виньетки всякие, изящные заставки, завитушки, короче - в Израиле так книги никогда не издавали, едва выпросил её и на тебе. Облом! Не знаю где ты искал, говорю, но мы Хаяма найдём, я помню где это вылетело. Ты уверен? Уверен, по мне хоть сейчас едем. Не в жилу сейчас, говорит, я устал, да и темно слишком. Завтра, с утра. Окей, пусть будет с утра... Раз уж всё произошло по твоей вине делать нечего, быстро вставай, фэйс успел ополоснуть? отлично! завтракать будете в ужин! и - на зондского коня вылавливать пропажу. Едем в сторону Петах-Тиквы, знобит слегка в такую рань, на полпути Дэв сбавляет скорость, он высматривает левую обочину, я правую. И словно по заказу справа от нас на куче какой-то рухляди в кювете проскакивает мимо меня развёрнутая книга. Ору остановись. Чувствую - не очень верит, но тормозит. Тебе не приснилось, спрашивает. Какое там приснилось! Бегу назад - ну разумеется, и не могло быть иначе, только это не остатки мебели и не стройматериал сброшенный за ненадобностью, нет. Это был труп осла с полуистлевшей уже шкурой, пустыми высохшими глазницами, рёбра торчат как обручи, уши у трупа тоже на месте. А на нём лежала в развёрнутом виде книжка Омара Хаяма, и облака, плывущие по-зимнему невысоко, замедляли над нами свой ход, небо в который раз этим утром перечитывало лаконичные образцы, смаковало подлинность...

Дворец местной культуры позволил себе снисходительный жест - разместил на площади перед аудиторией им. Фридрика Манна инсталляции работников Электрической кампании. Есть и забавные вещи. Представьте себе, к примеру, цветные решётчатые, сужающиеся кверху параллелепипеды до семи метров длиной, какие в повседневке ассоциируются со столбами подстанций высокого напряжения, изогнутые в позы жирафа и прочих завров, причём у этих зверей на месте носа понятное дело лампочка, и раскрашены наши твари так, как будто кто-то хорошо запомнил набор цветов в наборе кубиков, которым играет его полуторалетнее чадо. Что умиляет. Впрочем, это не единственный экспонат. С фонтаном около газона - по-дурацкости, пожалуй, самый в Тель-Авиве водомёт - обошлись не без фантазии. На жерло фонтана нахлобучили жесткий четырёхгранник, металлическое возвышение позволяющее воде бить только вверх, не в стороны, а на сей постамент водрузили шар из километра проводов высоковольтной линии, смотанного в огромный железный клубок. Из шара сочилась вода, пробивались струйки и фонтанчики, портившие слегка картину - иллюзия особой ауры, создаваемая водяной пылью не удалась. А на здании аудитории, с угла ближайшего к фонтану, на крыше огромного фойе, сплошь застеклённого и я бы сказал звонкого от освещения вечерами, возведена лестница... Простая лестница: два высоких морёных столба - житель любого посёлка признает в них родные фонарные, - без какой-либо видимой опоры стоящих, нет, упёртых вверх, в никуда под углом градусов в шестьдесят-семьдесят к горизонту. Между столбами несколько перекладин, как водится у лестниц. К трём из них, к нижней поперечине, той что посередине и верхней присобачены окрылённые (в стиле анимаций вырезанными из листового железа крыльями) деревянные бруски, имитирующие собой крупну птичу помесь, готовую вот-вот вспорхнуть и переместиться на перекладину которая повыше - птицы эти явно устремились ввысь и зрителю представлялось очевидным, что их никто и ничто не остановит. Пространство здесь открытое - вместительная стоянка, на машин так с полтыщи, и лишь за ней площадь и стекло дворца, короче, смотрелась лестница на крыше неплохо, а издали, на фоне неба, казалось что к поперечинам её прибили уши и поди пойми - то ли нечто пытается взлететь с этой лестницы, то ли это просто чьи-то оттопыренные уши и тащут их обладателей в небо, а они вцепились в насиженные перекладины, не хотят расставаться.

Замечательная неловкость - по лестнице в небо... хотя бы и за уши.

Лестница в небо - непременный рефрен семидесятых, Пейдж и Плант - это и особая страничка, и запечатлённая в именах на этой страничке особенность культуры. Разве вы не помните как гитара Пейджа исторгала глыбы звука под смычком? А летящий голос Планта? Когда он пошёл на опережение гитары и они затеяли перекличку? Led Zeppelin оказались чуть ли не самой стабильной среди сильных групп и по своему составу, не случайно после смерти их ударника - я не припоминаю другого столь же артистичного и находчивого рок-барабанщика в тот период, даже Джинджи Бэкер до него удивил меньше, - не устояла группа, сошла, соскользнула. О-о, это был блестяще сыгранный квартет! В котором каждый музыкант больше чем исполнитель.

Адресованные именно нам готовые столбики смысла рок-названий именно нами и подхватывались, в них чаяния и стремленья: Лестница в небо, Близко к краю, Врата делириума. Электронная музыка нащупывала свои возможности, не смущаясь масштабами революции совершаемой насаждением звукового эффекта, причём границы этой своего рода зауми постоянно расширялись, изо дня в день. Джаз был основательно оттеснён галлюциногенным звуком, а примитивный шум и вопли уже не устраивали, хотелось чего-нибудь поколоритнее, изобретательней и оно находилось - это могли быть замечательные эксперименты Роберта Фриппа, экзальтированное соло и несравненная эйфория гитары в команде Yes, страстная и колоритная фигура Яна Андерсона и его флейта с чудной безуминкой или холодный мир трио Tangerine Dream, это могла быть невменяемая до истерики "Страх и отвращение в Лас-Вегасе", книга знаменитого журналиста, которого едва не хлопнули хэлс`ы (Hell`s Angels), или сокровенный мир магов индейского племени яки в Мексике, прозрачная, хотя подчас бледная непосредственность Ричарда Баха в его притче о морской чайке или Том Вулф (Electric Kool-aid Acid Test), неожиданная для нас летопись первопутья - напрочь задёрганный и рассыпающийся экземпляр, двадцать раз переходивший из рук в руки, - что касается кино это Easy Rider и давно ставший культовым Zabriski Point Антониони, это была улётная живопись Хундертвассера и молот и ошеломление при первом знакомстве с Френсисом Бэконом. Сквозит нескрываемая ирония в том - раз уж я окунулся во времена оны, - что живо расшевелившая целое поколение уверенность, в конце концов, натолкнулась на Стену (Pink Floyd), стена которая неизбежна, которую надо прошибить, о которую сам только не расшибись. Pink Floyd скорей всего прекрасно понимали в какой мере их диагноз точен. Но если отвлечься от метаморфозы звука и электронного шока, не правда ли, забавно дела вершатся - самая известная на земном шаре стенка наиболее всего известна благодаря тому, что её смело к ебеням в нети.

Однако, вот они опавшие листья и золото в лазури, интервью с Богом и философия имени, смысл и назначение истории находки, двери первого восприятия, всего лишь одно лето в аду - и времени нет, а время ли тогда стиранию метафор, озарение будь это или умозрение - лестница всё так же ведёт себя в небо. Ей сподручней. В эпоху осыпающихся инсталляций с этим трудно не согласиться.

Чёрный цвет лбу... белый - сплетению солнца в тебе... красным окажется сердца сплетенье...

- Как раз наоборот, не просто серебристая слезинка у звёзд. Это спектр, преломлённый свет, другое, радугу мы ведь видим... Сколько ни старался, по его ухмылкам и насмешливым глазам было понятно - всё равно не верит. Ладно. Не веришь - отвали... Не-ет, сидеть в комнате на последнем этаже, когда совсем рядом просторная, в каком-то смысле даже оборудованная и во всяком случае удобная крыша общежития, где легко и запросто провести время без опаски, где ясная июльская ночь над тобой, сидеть целым хором в этой комнате дальше невозможно. Выйдем лучше, там взорвёшь... Здешние ночи демонстрируют порой одно удивительное зрелище, уже несколько раз за много лет я его наблюдал, чаще это происходило внизу, на Побережье. Я имею в виду своего рода хоровод вокруг Луны. Картина долго вылущивается, вытанцовывается, безветрие лучший попутчик ей, маленькие волокнистые полупрозрачные хлопья облаков словно налипают на невидимое с земли, огромное, километровое в радиусе кольцо в небе, на большой высоте, но и на гигантском расстоянии от Луны, которая тем не менее их как бы заряжает и намагниченные клочки облаков окружают её постепенно. Не всегда холодному светилу удаётся эту корону довершить, но мне посчастливилось быть свидетелем небывалой панорамы поразительной гармонии: грандиозный замкнутый или почти замкнутый круг, кольцо отливающих ласковым, тёплых тонов сиянием и с величайшей лёгкостью припаянных к незримой дуге невесомых клочьев, в центре этого круга царственного блеска Луна излучает потрясающую ауру отрешённой ясности, несбыточной чистоты, - нездешний свет успокоения, я бы сказал - свет утишения.., и вместе с тем - реальный зримый мир. Вам выпадало пройти испытание удивлением?.. а - утишением?

В ту ночь о которой я начал, только что воссозданный мною спектакль в небе едва начался, кажется пошёл джойнт из рук в руки, было человек шесть или семь, я обратил внимание друзей на происходящее над головой, но разумеется и не подозревал каким немыслимым фокусом нас сейчас, вот тут, не отходя, одарят. Через два-три кола времени (кол - специальная верста, ед. течения незабвенных минут) зрелище загипнотизировало всех, диадему из клочьев облаков "снабдили" различимой, хотя ещё не очень яркой, спектральной, розовато-сиреневой с зелёными тенями окружностью. Потом цветистых окружностей стало две, причём каждая из них поочередно пропадала и тут же появлялась уже уменьшенной в радиусе и более насыщенной цветом, обе они мгновенными скачками приближались к Луне, становились ярче и ярче, пока вокруг светила не образовалась между этими окружностями широкая нежнозелёного малахита сплошная полоса, идеально отцентрованный и ровно залитый небесным хлорофиллом пояс. Внутренний по отношению к этому поясу круг серо чернел, в его центре ослепительно блистал стылый камень-луна, а на огромном расстоянии от них, застыв, ещё одно с неслыханной лёгкостью "выписанное" циркулем светила кольцо из облачных локонов. И это беззвучное волшебство, на уроках оптики вечного - безупречно поставленный опыт Мотовства в чертоге, этот неправдоподобной красоты орден Часа луны завис над нами в зените высоченной летней ночи и не исчезал, - естественная, мол, обязательная и вовсе даже растительная деталь пейзажа. И не оторваться от такого шоу, не отвести изумлённого взгляда, - ты посмотри что там происходит! да вон там, куда ты! посмотри что творится! ого! ничего себе! где? уаауу! - Квадрат уверяет что дважды протирал глаза, Стебота прекратил гоготать и совершенно обалдев от невиданного великолепия, взывал ко всем нам, то и дело восхищённо матерясь, каратист и болтун рижанин, жуткий пустобрёх, и тот умолк потрясённый, а я оцепенел околдованный, и лишь изредка иронично посматривал на смутившегося фому, - то ли Лёней, то ли Веней его звали - а потом опять как и все задирал очи - и оно было там, на месте, не съехало, не укатилось, нет-нет, небесной медью зеленея, оно уверенно сияло, верховодило, церемониал вершило... Н-н-да, явление природы!..

Чёрно-бело-красно-жёлтой гаммы... Алхимия жизни. Стабилизация сознания воздействием цвета... Белое солнце - сплетение ветра... Пускай о пустыне как-нибудь в другой раз, здесь я решусь на небольшое отступление в пользу выплеска красочных форм и цветных потоков оживающих пятен, в пользу дышащих ручьёв этих красок, мне не забыть водоворот времени, ни с чем не сравнимую его палитру... Всё связанное с психоделией - выразительный пример отставания литературы от своего времени (разве что Радов порадовал, и Пелевин, пожалуй, - Внутренней Монголией). Сила "кислоты", стало быть. Если столь влиятельный эффект достижим искусственным путём, что предосудительного в том что путь лежит "через"? Вопрос не каким образом прийти, а к чему прийти. Картины параллельной возможности. Их было несколько - ярчайших и яростных опытов "заглядывания" в иной, вполне реальный мир.

Объяснение факту галлюциногенного монтажа апокалиптической воронки - возвращаться к пересказу не будем - кроется в способности человеческого сознания репродуцировать переживания, запрятанные глубоко в недрах перинатальной памяти. Но - повернём полено макаром - наличие такой способности свидетельствует о неисчерпаемом таланте сознания творить "новую" реальность: Вселенная, как кто-то удачно выразился, не загадка, а переживаемая мистерия. Одним из основных творческих принципов, разработанных в древности (в частности, в манихейской среде), является принцип вызывания из небытия, не говоря уже о "вспоминании". К тому же стоит ли ещё раз заострять внимание на том, что редкая тема для размышлений богаче и разлапистей темы Апокалипсиса, даже Вавилонская башня, неминуемая как разговор о культуре (а точнее - о невозможности Культуры в постиндустриальную эру Цивилизации), и та пообычней... Пациент удовлетворённо кивает - се да, мы-таки любим иногда пораздумать на сию тему. Именно потому, вставляет наблюдающий врач и товарищ, галлюцинация была сродни пророческому видению. Или сну, добавлю я от третьего лица - лица участника.

Мне однако неясна история с лицами людей. Когда по лицу сидящего напротив проходят волны красок, и ты буквально читаешь его настроение по ползущим щекой и перебегающим вокруг рта оттенкам. Почему вдруг получается, что трип раскрывает тебе человека - непонятно. Зато высосанное из хрупких пальчиков мнение, что асид возьмёт несчастную за руку, утешит увязшую в тине противоречивых эмоций, семейных неурядиц и неразделённой любви, перенесёт бедную в очищенный от страстей мир, приголубит и поселит её в раю - пошлость и плохо причёсанная ложь. Если ты действительно от чего-то страдаешь и тебя это всерьёз терзает - я про здесь и сейчас - то под асидом - опять-таки здесь и сейчас - это самое что-то тебя достанет и вымотает тебе душу вдвойне и втройне. Посему: врать свободно надо... И ещё, возвращаясь к сказанному, едва уловимый, необъяснимый, сочный момент. Образ хорошо знакомого человека видоизменяется под трипом, своего рода углубление портрета происходит, в то же время он становится прозрачней, с лица друга, например, смотрит душа. Казалось бы, звучит невероятно, но трип снимает наносной слой, кокетство и фальшь под трипом бросаются в глаза, ещё сильней бросаются в глаза непосредственность и живость реакции. Прям как по жизни. Вот я и думаю - закинуться б, а? Совсем не помешало б! Но - скромное требование выдвинем - ежели, то только чистым. Замешанным на спид`ах нутру претит - лажа и потеря времени, колотьё в копытах, суетишься, не врубаясь чего ожидать, челюсти сводит, зубы вылезти из гнёзд готовы, и главное - наконец-то, вот оно, вот, на подходе, - ну конечно, разбежался: спид`ы пожирают трип - ни тебе кандинского сегодня, а об ассизском (ишь, птичек ему захотелось!) и мечтать забудь.

У кого это я встречал: от мечты до мечты живёт человек, от мечты до мечты тускнеет - а ведь неглупо, со вниманием к душе сказано...

Вне контекста познания, вне целеустановки на неистовый поиск и осмысление собственного места в этом мире жизнь каждого из нас превращается в постыдное прозябание. LSD - вспомогательный глагол, он подталкивает к осознанию личностного потенциала, он подстёгивает ваши наклонности и способствует развитию творческого мировидения. Свою личность перекроить, а тем более воспитать, выковать в состоянии только вы сами, асид лишь эффективная подсказка в таком непростом деле, сильный, подчас жестокий катализатор. А касательно моих кажущихся заблуждений, - лучше поинтересуйтесь как это минздрав (и врачи!) мог рекомендовать тошнотворный букет немыслимой мерзятины типа циклодола, паркопана, пипольфена, демидрола, чего там ещё я уж и не помню - уфф! какая это была гадость! - как, я спрашиваю, могли этим лечить? Как могла десятилетиями цвести эта преступная фармацевтика? Неужели на огромную страну не нашлось ни одного врача, который хоть раз испробовал на себе действие таблетки паркопана? Или всё гораздо проще, и доморощенных парацельсов вполне устраивало расщепление "клиента", нарушение координации движений, отупение, потеря потенции, остроты зрения и памяти, патологический галлюциноз, стирание фундаментальной вкусовой способности отличать яблоко от манной каши? Скажите, может я не улавливаю чего-то, может речь идёт о концептуальной медицине?..

Может быть. Наверное. А то и наверняка.

Ну хорошо, хватит о колёсах, колёса бездарны, я их отменяю. И пиво - плебейский напиток - бездарно. Не столько пиво даже, сколько пивной наклон головы. Впрочем, водочное остекленение - безукоризненно отработанный метод избавления холопов от перегрузки памяти - не многим благородней. Итак (коль скоро мы рядом и около кружим).

"...где сердца бормочущий ключ - там мечется куст, он красен, колюч..." Анатомия духа... Крепь человека и чаяний крепость... Вот вам тип. Наткнулся я на него во время очередной болтанки по Израилю, в Лифте (завело туда ненароком, намеревался друзей навестить в стольном граде и без особых задумок сразу спустился в Лифту - очень завлекательно она смотрится при въезде в Иерусалим, не устоял, пошёл проведать, оказалась полна фриков и гашиша, устойчивая атмосфера цветущей заброшенности, фрукты под боком растут, родник известный с библейских времён, есть и небольшой бассейн для сбора чистейшей родниковой воды, холмы опять же, долина внизу - клёво, зацепился на неделю). Да, значит, тип. Характерный для блуждающего поколения чувак, первое впечатление - свёрнутый мозгами, набарматывал себе под нос чёрт-те что, а с другой стороны - в музыке знал толк, в литературе разбирался: ты, говорит, на дадаистов не гони, они изломы смысла показали, не каждому дано, вникаешь? Как-то меня любопытство одолело - слишком загадочное поведение: выходит по ночам на дорожку, ведущую к бассейну, уставится в небо и давай нашёптывать непонятно что - спросил:

- Послушай, чувак, а ты говоришь о чём, когда вот так говоришь?

- Я говорю.., - смутился, - когда... говорю?

- Да-да, когда говоришь.

- Я... говорю... когда.., - ну, заводись, рожай, наконец - говорю о том.., там небеса свисают... ещё... когда...

- Чего ты? Продолжай, я слушаю. Ещё когда?..

- Ещё когда, ты слышишь? слышишь, да? ещё я говорю о том как небеса свисают субботней сетью... я... ещё я говорю о том когда... а ты зачем спросил? ты не смеёшься? нет? ты слышишь? да? ты да? ещё... когда ещё пою как небеса свисают когда они свисают субботней сетью звёзд, ещё я говорю о том когда свисают, ты не веришь? да? я говорю свисают, рассыпано сиянье, они висят, качаются, заметил? нет? а сейчас? повисли, смотри! видал? качнулись! ну да, они свисают, ещё я, веришь? да? ещё я, да? увидел? ещё я говорю пою о том когда я вижу как небеса свисают рассыпано сиянье когда висят субботней пряжей...

Его несло. Именно несло. Так несёт любого отстёгнутого. И вместе с тем этот гон был на удивление сбалансирован, чуть ли не деликатен - ни нажима, ни тени подогретой юродивой страстности - упоённая надежда и изысканная независимость, аристократизм даже. Полуголым он стоял передо мной в яркую летнюю ночь в Лифте - неподалёку знаменитый источник, слышно как причитает вода, вытекая из бассейна, на склоне чернеют очертания брошенных в сороковые и заселённых теперь распиздяями домов, с пробитыми потолками и полами - здоровенные дыры, по метру в диаметре - сверчки и цикады вносят свою неповторимую ровную ноту - таково спокойное дыхание южной ночи, - наверху змейка огней шоссе, ведущего в город, мягкое лунное освещение, блестят камни, поблескивают листочки вокруг, темнеют тёплые тени, тихо, великолепно, радостно. А он пел передо мной одержимо. Худое одухотворённое лицо, незагорелое субтильное тело, драные джинсы-клёш с поперечными дырами над коленками (как стало модно в Европе через пятнадцать лет), какая-то верёвка вдета вместо ремня, оба её длинных растрёпанных конца свешивались вдоль бёдер. Религиозный? - вроде нет, из хиппов, не из резких - молодая, неприбитая, хотя и возникло странное ощущение, что слабая свобода.

Кстати - Лифта. Брошенная деревня. Когда её оставляли напуганные взятием Иерусалима жители, она была пригородом, сегодня это ничтожный кусок западного склона горы, двадцатая, если не сотая часть современного района столицы Нагорья, скоро и от него ничего не останется, бульдозерами сроют.

Постоянными, осевшими надолго в деревне, обитателями Лифты внешний мир воспринимался как нечто достаточно условное. Замкнутые, мнительные, ебанутые - таких было несколько - жили они отшельниками, на отшибе, других подпуская к себе неохотно. Грязного алкаша доняли долги и кредиторы, в итоге - полный развал в семье - ушёл, почернел от пьянки, на грани белой горячки всё время. Кто-то круто звезданулся на религии и ему как будто ничего больше не надо. А другой наоборот - бросил ешиву и стал фриком, который месяц переживает, переваривает поворот судьбы. Но основной народ попроще, они не очень-то задерживались в Лифте, мотались в Нуэбу и обратно, возвращались домой к родителям, пережидали облавы полиции и уходили восвояси заниматься своим гнусным делом. Появлялись и исчезали девицы, у которых жгло между ног и всякий кому не лень помогал им тушить пожар - разношёрстная публика. Меня приняли в небольшой компании - знакомый по Нуэбе окликнул, ага, виделись, конечно помню, - он и привёл к своим. Заросшая грубоватая молодёжь, чей мир дымен и однолинеен - за исключением моего "певца", их насмешливо презрительное, хотя и дружелюбное отношение к которому, лишь выделяло его колоритное одиночество. Их претензии к общепринятому носили скорее молокососный характер, чья любовь походила на неуправляемое растление души, чьи представления о Движении детей цветов были туманны и совершенно лишены основополагающего момента, момента бескорыстия и солидарности на этой почве, чей социальный протест (блевотное понятие, а не избежать) сводился к элементарному: вот у того миллион, а у меня голый вася - несправедливо, люди должны быть равны. Этим - убойный довод! - часть из них оправдывала своё воровство. Возражая, что там и впрямь все равны только потому, что в равной степени безысходно бедны, я настраивал их подпиленные дурью головы против себя. Помню один юнец (сбегавший постоянно с уроков из находящейся рядом школы, - жить спешил) выдал хорошо обсосанную советской прессой залепуху: у вас там женщины работают наравне с мужиками, дороги прокладывают и водят автобусы. Я обомлел - ни хуя себе, на какой крючок всю эту срань взяли! А что тут скажешь? Поди объясни всё справа налево - непросто, к тому же, объяснить и убедить - разные вещи, я и плюнул.

С ними очень скоро стало скучно - трахаются с какой-нибудь дурой вчетвером, выкуривают наспор по двадцать косяков за вечер - полный кретинизм, и что за кайф убиваться? - считают свои ничтожные копейки (ты мне должен десять лир! я покупал фалафель! зато я купил сигареты! а ведь у нас такого не было: бабки на бочку, коли есть - то для всех, групповые) - неинтересно, короткие жлобские мозги. Ушёл оттуда, уехал. Было куда.

Разумеется было - я исколесил всю страну на тремпах, от Баниаса до Рас-Мухаммада, от Вади Кельт до Эль-Ариша. Приходилось ли вам находясь на Масаде, встречать восход солнца - будучи не у подножья горы, а на? Когда под тобой выползает из тьмы первозданной дикости пейзаж, огненный шар встаёт над древнейшим кряжем гор, внизу пылают мёртвые воды, а за спиной - рассыпанные позвонки выщербленной столетиями истории! Или - представьте: на двести метров вглубь уходящая стена, сплошь усеянная кораллами всех возможных цветов и оттенков, бесчисленные стайки рыб невероятной расцветки, где-то в глубине морские черепахи, мелькнут на огромной скорости какие-нибудь хищные пилы - это край расщелины Эйлатского залива, неувядаемой красоты риф Рас-Мухаммада, южнейшая точка Синая, здесь открывается Красное море, здесь уже чувствуется океан. А горные речки и источники Голанских высот, а дождливая вода во впадинах каньонов Иудейской пустыни, отстоявшаяся с зимнего сезона - майская благодать! - а колоссальный дворец в Иерихоне, возводившийся по приказу халифа двадцать лет и простоявший ещё семнадцать - не захотела нести эта земля дворец халифа, разрушен был землетрясением, даже стен не осталось - выжил только огромной площади пол, настил из отёсанных, а кое-где и шлифованных, подогнанных друг к другу разноцветных плит, две-три колонны да многотонная каменная роза - этакое колесо с узором, вырубленное из скалы розового мрамора Мёртвого моря. Или курган римского Скитополя (загадочного "города рослых россов", вроде бы там стоял Скифский легион) близ амфитеатра, который сегодня почти в черте современного Бэйт-Шеана. Амфитеатр-то что там, ну, амфитеатр, а на курган мы в сумерках с братом поднимались во время одной из совместных петель по северу страны, спустившись в этот раз к её востоку. Тогда археологи едва только притронулись к кургану и надолго, казалось навсегда, забыли. Рядом с тропой, по которой мы шли, вначале выпирали из земли обломки стены, потом тропа резко свернув вывела нас наверх, я ощущал как дышали стены похороненного города и балдел от этих равномерных волн под ногами - будто по бугристой спине спящего гиганта-ящера идёшь, и чувствуешь как пульсируют внутри древние токи сновидений. Оживший в короткие сумерки прах словно давал знать о том, что здесь ещё осталась память о жизни. Потом я лежал в спальном мешке ночью в эвкалиптовой роще по соседству с амфитеатром, слушал нескончаемый зловещий скрип пересохшей древесины мёртвых качающихся эвкалиптов, совершенно посеревших, всё ещё стоявших, окончательно высосанных соседними деревьями, но всё не могущих рухнуть. Роща подобралась к амфитеатру вплотную, на её краю разбитые колонны лежат, капитэли валяются - эвкалиптовый лес лишён напрочь травы и впечатление как будто всё это выброшенный стройматериал. Полная неаутентичность - Рим в австралийском лесу. Глубокой ясной ночью где-то близко птица пролетала над громадными свидетелями былого - курганом и амфитеатром, встревоженным криком откликнулась на зарастающий эпос. А может быть вы помните Гамлу, где в этом странном, убийственного зноя ущелье до сих пор торчат остатки крепостных стен древнего города и охраняют местность орлы. Они гнездятся в дырах и пещерах трёхсотметровой стены обрыва - видна лента речушки внизу, останки города, ущелье здесь раздваивается, один рукав короткий, два других длинные - и над пропастью, здесь, откуда ты стоя у края смотришь, вот они, рядом, чуть ли не в метре от тебя парят. Запредельная тишина и круг за кругом парение орлов.

Сами по себе тремпы тоже заслуживают внимания. Ловить автостоп - то ещё занятие, тянешь руку, голосуешь, а мимо тебя все проносятся - десять минут проходят, полчаса, час. Однажды пришлось провести на тремпиаде восемнадцать часов, прям там и заночевал, в спальном мешке на обочине - нормальный ход, Синай всё-таки, машин тут очень мало, имея к тому времени немалый опыт, я был готов к такому обороту, пустыня ведь. Случались и сюрпризы - не успеешь рюкзак скинуть с плеч - уже тормозят, садись. Причём именно тебе останавливают, не солдатам - их на тремпиадах полно, - некоторые из принципа не брали солдат, злились: обнаглела солдатня, спасибо не добьёшься. Не сказать, что для знакомства с народом достаточно поездить в тремпах - нет, не достаточно, и тем не менее занятно - на кого только не наткнёшься. Меня даже обворовывали в тремпе, т.е. остановили и взяли в машину с тем чтобы обворовать! Могли и измудохать за милую душу, подонки были. Университетской подружке приставили отвёртку к горлу - снимай трусы, раздвигай ноги. Обычный номер, газетный, девкам вообще останавливают гораздо охотней, в миг. А вот забавный случай: вшестером, целой компанией, поехали в Беер-Шеву. Навестить друзей. На следующий день кому-то вдруг взбрело смотаться в Иерусалим. Обсудили - решились. Ясное дело - надо разделиться, как разделиться не ясно, потому что только двое знают куда мы держим путь, но что если придётся ехать по двое? Короче, после споров и прочее, выхожу один я на дорогу (ребята кто на что уселся), начинаю ловить - первая же машина останавливает. Машина американская, широкая и всё такое, хозяин тоже американский. Спрашиваю - не в Иерусалим ли? Именно туда. Тогда, извините за нескромность, скольких вы могли бы взять, нам желательно четверых. Я, говорит, могу и шестерых посадить, а вы все откуда? Из России, отвечаю, не вникая. А откуда там? Разные - кто из Москвы, кто из Киева, Ленинград, Кишинёв. Очень хорошо, я беру вас всех с условием, что ты или кто-нибудь который в курсе, расскажет мне о диссидентском движении. Клёвый deal, абсолютно непредсказуемый. Ни одна из сторон в накладе не осталась. Помимо таких приколов, в тремпе не раз угощали: гашиш куришь? конечно! на, забей, хороший стаф, из Газы (шофёр грузовика, сам года три как из Англии). Ты неправ, говорит, Израиль ничего страна, увидишь, люди они простые, даже где-то примитивные - я согласен, но не холодные, страстный народ, не то что в Европе - лягушки одни... А один из первых автостопов был вовсе милым: нас двое, я и приятель, мы резко опаздываем в Нетанию (в связи с чем-то административно-важным, - уже без десяти, а мы на автобусной остановке в Рамат-Авиве), вытягиваю руку - через минуту останавливается какая-то неидентифицируемая низенькая машина, сидит в ней наших лет парень, из богатых, видать. Влезаем кое-как - я рядом с водителем (так сказать ответственный, по-английски болтаю), товарищ сзади на странном, чуть ли не одноместном неудобном сиденье, - парень мне: закрой окно - закрываю. Он врубает бешеную музыку - редкость в те годы стерео в машине, а тут колонки сзади, нас моментально оглушило, - срывается с места (у нас, мол, во!), в полминуты скорость сто семьдесят (в Израиле даже сто в час - нарушение, на этот факт частенько люди сетовали), достаёт из кармана миниатюрный чилим(!), с напаянной металлической сеточкой, достаёт небольшой кусок дури - всё пока без единого слова, под жуткий рёв рока - делает мне знаки, дескать, распорядись - я в восторге, приятель не менее, - мы распорядились, разумеется, курнули чистяка, а через десять минут влетели в Нетанию, мало того, парень подкинул нас, доставил по адресу.

Излишне говорить, что тремпы разные бывают. Какой-то религиозный - потная свинья с редкой сальной бородой, усеянной - тьфу! иннаальдинък! - вонючими кошерными крошками, с гнилыми от сластей тёмно-коричневыми зубами и мерзкими складками жира вместо шеи, - вздумал пудрить мне мозги: видите ли, их бабы им просто так не дают, а если жена то полмесяца всё равно нет, да и вообще он не женат, если уж `уже, и не могу ли я (??!!) поставить ему хорошенькую блядь, а в крайнем случае, проститутку - почище которая, посвежее - он хорошо заплатит, и ей и мне. Я не стал выяснять чем он мне заплатит, подозреваю - Вавилонским Талмудом. Но всё это цветочки. А теперь - ягодки.

Дэв как-то рассказывал мне - поймал тремп в Хайфу, водитель с дружком пригласили его на вечеринку, - в результате попал он на оргию. Верю. Ничего сверхъестественного. Случались вещи и похлеще... Как вам, например, понравится такой расклад.

Я часто ездил в Эйлат - город достаточно противный, собравший со всего Израиля шпану и деловитую шваль, но никуда не деться - неминуем Эйлат на пути к синайскому побережью. Сорвался я туда в очередной десятый раз. Не из центра страны как часто бывало, а с севера. Прошёл половину Хайфы пешком, сразу за автобусной станцией встал на тремпиаду. Кто мотался автостопом по Израилю знает - выехать из Хайфы не легко, да и вообще ждать - занятие длинное. Ладно. Голосую - хотя какое тут в баню голосование, руку-то вытягиваешь в сторону, а не вверх как оно принято в России, - перекуриваю, опять стою в бессмертной позе hitch-hiking, наконец, останавливают. Легковая. В Тель-Авив, может быть? Нет, в Нетанию. Окей, думаю, главное отсюда выбраться. Сажусь рядом с водителем (как диктует этикет опытного тремписта), захлопываю дверцу - ремней и в помине не значилось в те годы, - едем. Водитель совсем даже пристойного вида, гладко выбрит, немного отёкшее розоватое лицо с нависающими бровями, неглупый взгляд карих глаз, не очень крупный нос - вообще лицо немного индюшачье, со слабостью - бабские губы (а-а, понял, губы-то и придают ему некую размяклость, безволие), необыкновенно толст и судя по всему высокого роста, костюм в светло-коричневую мелкую клетку. Правда - коротенькие, волосатые, не знающие творческого занятия бесталанные пальцы, кривые и отталкивающие. Зато - симпатичный голос и ещё более симпатичные манеры обращения - напрочь мной забытая обходительность, - странный тип, банковский, небось... Хотя с каких это пор банковские счётчики слушают классическую музыку?! Высокомерное вопрошание, нехорошо, Владимир, нельзя так, некорректно, к тому же - верх асоциальности, принижаешь банковских служащих, а ведь какую полезную для всех работу они тра-ля-ля и как это для общества трали-вали. Ну чёрт с ними, главное - едем. Что-то знакомое у него играет... Не успел подумать, он спрашивает:

- Ты предпочитаешь иную музыку? Наверное рок, правда?

- Да необязательно, по мне и классика неплохо.

- Неужели! Не знал, что есть ценители среди волосатых.

- А я московский, не то что ваши, полуграмотное стадо, - кинул я ему с презрительным вызовом.

- А вот посмотри фотографии, - переводит он вдруг разговор, и открыв "бардачок", вынимает два карманных альбома для фото. - Может быть, заинтересуешься. Делать нечего, из вежливости начинаю листать - порно. Всё-таки шарахнуты здесь люди на сексе, думаю, но листать не прекращаю - из вежливости, всё той же ложной вежливости. Внезапно пошёл коленкор потемнее, - мой банкир оживился и уверенно погнал картину: обрати внимание какая линия тела, вот она, видишь, изогнулась в позе, красавица, - и проводит для пущей наглядности по фото длинным ногтем отвратительного волосатого мизинца, украшенного гранатовым перстнем. Дальше - круче забирает: женщины, видишь ли, нежные создания и настоящие подруги, у меня, мол, много друзей среди женщин, и нет помощника лучше, мужчина эгоистичен и не в силах так помочь как умеет женщина. - Известное дело. Кто б сомневался! - А он осторожно двигал фишки монолога, крался между слов, вверял мне деликатно своё скрытое, тайное - я, говорит, понимаю что мужчине тягаться с женщиной глупо, тут нам природу не обойти - мужчина не доведёт до такого окутывающего тебя сладостной негой состояния... Та-ак, молча думаю в полнапряга, куда же ты столь взволнованно клонишь? Тем не менее продолжаю молчать, пусть выскажется. Почувствовав что эффект паузы невозможно дольше смазывать, он наконец-то выдаёт:

- Но я знаю лично мужчин, которые открыто признавали, что никакая женщина никогда не сможет довести сексуальное наслаждение партнёра до такой безумной остроты, до какой способен довести мужчину мужчина же. Уверен - поспешил добавить этот налившийся соком вёсен и лет извращенец с чуть отёкшим розовым лицом, - что в первую очередь ты подумал об анальном контакте.

- Ну о каком же ещё, если мужчина с мужчиной? - натянуто усмехаюсь, вполне озадаченный и не вполне спокойный. Прежде чем ответить на мой невинный вопрос, он ненадолго задумался, насколько я понимаю взвешивал: сказать? не сказать? и впрямь - поди решись (а на дворе - дорога, мы обгоняем машины, нас обгоняют, проскакиваем освещённые участки автострады и опять впереди ночь и автомобильные огни, какой-то болван вклинился в темень мощными лучами дальнего света - несётся по противоположной трассе навстречу, всех ослепляя). Воспользовавшись вакуумом, - извлекая Samson из кармана рюкзака, - незаметно проверил далеко ли мой японский нож - близко, в миг доставаем, окей. Позже, когда мы представились, Менахем подтвердил, что ему непросто далась эта минута и ещё тяжелей - как-никак, с человеком знаком полчаса, кто он? что он? - эти слова:

- Я уже говорил, что мужчина не выдерживает соперничества с женской природой, - начал он, вроде бы владея собой. - Поэтому мужчина обязан прибегать, нет, найти нечто в чём он ей ни на штрих не уступает, - его голос впервые дрогнул, - и такое возможно, это нечто есть, существует. Мне показалось, что этот толстый, не старый, явно обеспеченный и наверное не глупый, хотя и уродина, теперь переигрывает - ничего подобного! какой там переигрывает!

- И оно существует, - с трудом выдавил он, повторяя, - это рот мужчины. Это язык мужчины. Языком можно довести до обморока, это единственное что у меня есть для партнёра и в чём я не уступаю ни одной женщине, - выговорил он волнуясь, даже покраснев, противные его пальцы подрагивали, хотя он и пытался скрыть своё волнение.

Я абсолютно не ожидал такой распяленной откровенности и застыл онемев, сидел без движения словно парализованный ядом этого признания. До Нетании оставалось несколько километров. Надо что-то предпринять, сказать может быть.., нет, лучше не надо.., лучше... не знаю, подождём, скоро Нетания... Я был потрясён.

Но и он тоже. Он замолк не в силах что-либо ещё произнести, возможно и проклиная себя за излишнюю прямоту, не знаю, а я пытался переварить услышанное - смысл сказанного им вонзился в мою душу! вонзился и жёг! Не понимая как следует дальше себя вести, я ткнул первую же кнопку, кассетник моментально отключился, по радио передавали что-то малоинтересное, Менахем уловил чего я хотел - выключил. Вот теперь легче... На повороте в Нетанию он остановил. Попросил меня выслушать его, руки у него тряслись от волнения, переборов себя он сказал, что ничего подобного с ним никогда не происходило, что я очевидно успел заметить, что он не преступник и не бандит и могу целиком положиться на его слова, что он приглашает меня к себе (всю ночь или пару часов - на моё усмотрение) и конечно же, о чём разговор, стоит только захотеть будет вино. Мы можем, - окончательно найдя верный тон, поспешил он добавить, - прямо сейчас отправиться в хороший ресторан, дорогое место, вокруг приличные люди, французская кухня, редкий сервис, на уровне. Надо ли повторять насколько я был потрясён, но теперь и заинтригован. Откуда, скажите на милость, мне знать - вдруг он какой-нибудь садист. С другой стороны - потом буду жалеть, что испугался, деятель-то переживает не на шутку и действительно на урлу не смахивает, свёрнутый развратом, но вряд ли садист, мазохист скорее. К тому же от шашлыка, например, или от горячей, едва вынутой из огня, тающей во рту гусиной печёнки - ох! о шампур обжёгся! - со свежим салатом из авокадо, выдавленного в него чеснока, примерно два-три зуба, с овечьим, полу- а можно и солёным сыром, да, зелень, зелень, зелени конечно, где зелень-то, куда девалась зелень? хорошо перемешать, лимона половинку выжать (не считая косточек) плюс несколько - одна-вторая-третья на миску капелек перечного соуса Tabasco - я б не отказался, не всё же время впроголодь болтаться по дорогам. Я ответил, что если на то пошло вину предпочитаю вещи поэкзотичней, это первое, во-вторых - таки давно не ел, и ещё один момент - никогда не давал отсосать мужчине. Такое резкое, нахальное с моей стороны пренебрежение всяческим эвфемизмом привело его в некоторое замешательство, казалось, он даже усомнился на минуту, в глазах его промелькнул вопрос, тень опаски. Ах вот оно что! Он сам.., ага, понимаю - передо мной сидит не очень в себе уверенный, судя по всему безобидный, скорее всего подмятый пороком.., интересно. Ну хорошо, я поеду хотя бы поем с ним, хотя бы, не столько он страшен (свалить всегда успею), сколько смущает новизна ситуации... Тем не менее он обрадовался. Большое мне спасибо что принято! Тут же представился, стал уверять, что согласившись, я доставил ему огромное облегчение, что я ни о чём не пожалею и в любую секунду по моему требованию он подкинет меня обратно на автостраду...

Теперь я предлагаю расковать воображение на простую тему. Аспект - оральный (нет-нет, пение - н`а дом). Перекуём для начала мечи на орала с тем, чтоб заняться мирной любовью. И опять не угадали, не м`инет, и не минует, а мин`ет. Неименуемый, но неминуемый.

Все готовы? Расковывая воображение, главное не волноваться, всё пойдёт как по маслу. Не упускайте при этом из виду губ (женщины, будьте мужчинами - если угодно), не забывайте при этом о наличии гибкого влажного жала, а именно - языка за этими губами... Эй-эй, не увлекайтесь... Здесь требуется всего лишь не переусердствовать... Да нет же, что вы делаете, гражданка! у него ведь залупа есть, головка башенки дубовой так сказать, правильно, обнажите залупляя, вот так, во, теперь он напряжён (в зале много необрезанных)... Главное не пересолить... Да-да, я сказал не пересаливать... Очень-очень медленно и очень-очень нежно... Напрасно смеётесь, оргазм ни с чем несравнимый... Рассыпчатый я бы сказал... Искры игольчатых ощущений, острейшая пиротехника сексуального наслаждения... Однажды юный поэт, а вернее - прославленный юный ещё поэт записал в дневнике для котомков и потомок, подметил, стало быть, для котомок и потёмков, в том числе для всех, стало быть, вас и меня, значит: счастливый миг и он же - содроганий, я не ручаюсь за буквальность приведённого.

Кстати, не потому ли вы смеётесь, что - не? Значит, нет. Да ну? По-настоящему нет? Прямо вовсе! Зря преувеличиваете, "трудная" роль женщины заключается в трудности легитимации такого подхода в отношениях с любимыми мужьями, а что касается наслаждения, то - любви преграда не помеха, да и помеха ей потеха... Я слышу возражения и укоры. Прятаться за портьеру добродетели вообще вредно зрелому уму - проткнуть могут, а укрываться якобы природным стыдом как добродетелью в деле любви, то есть вы о чём? вы же любите друг друга! Простите? Сад-де! Дескать де? Ну де, и сутенёр Дуду в обнимочку с монмартрской проституткой, в смысле Биб`и. Би-би, би-би-би-и-и! Райская непосредственность... Обождите, девушка, вы его любите и тем не менее стесняетесь? что наоборот? он вас стесняется? это хуже, никуда не годится! Поймите, в человеческом теле всё прекрасно, оно - взлелеянное Замыслом, оно - обожаемое среди творений Матерью всего живого, Материей - Неуловимой из Великих Матерей - оно безукоризненно и безупречно. Оно - сосуд души, тростник поющий. Когда столь очевидная вещь станет и для вас очевидной, то тело любимого или любимой приобретёт свеченье - святость красоты, а брезгливость отпадёт за ложностью, понятно, правда? не слышу, просто где? я срываю одеяло? это вам показалось, я печатаю, набираю по буковке, и не хватаюсь за ваше одеяло, нужно очень! у меня своё есть! и не одно! нет, не могу подарить. О чём, простите? А разве вы не всегда желали, чтобы литература чему-нибудь и как-нибудь вас учила, вот мы чему-то... Всё-таки чему-нибудь? Согласен, пускай хоть чему-нибудь...

Всякая игра - это в первую очередь законченная композиция, даже игра в козу. Снисходительным моментом игры являются правила - стоит снизойти до правил, ты уже в игре. Не надо бояться - ещё не коза. Пока только концепция. Композиция и концепция не случайно близки по звучанию, терентьевский метод в который раз срабатывает. Заверено опытом. На иврите знать и уметь одно и то же слово, удивительно прагматичным было мышление у предков - уметь не зная действительно не получается, но вот почему знание отождествляется с умением, не падает ли здесь на слова тень магии, тень древнего знания? Одним из немногих примеров нашего знания о чём-то основном, исходном, элементарном и неизбывном является знание о свете, о двойственной его природе, - всё сущностно целостное описуемо с помощью взаимоисключающих понятий. Опыт и первобытность - казалось бы, ничего общего между ними, однако наиболее проникновенным орудием поэзии всегда была интуиция, синтезирующая то и другое. В связи или без - вспомнилась одна сценка: Дэв, прислонясь к дверному косяку, свёртывает косячок. В глубине зала всякая всячина - прожекторы на полу, фонари поменьше, мотки кабеля свалены в кучу вместе с разными приспособлениями для монтирования, кто-то тащит лестницу, кричат чего-то, - мы с ним только что разгрузили машину, набитую осветительной техникой, отдохнуть пора. Вот Дэв и слюнявит бумажку, чтобы отдохнуть. Прислонясь к дверному косяку. Подходит к нему сторож, пожилой профессор из Алма-Аты - а что делать безъязыкому профессору, почти пенсионеру, в Израиле? разве что сторожить разные здания, сидеть у входа и не давать выходить, в самом крайнем случае можно сидеть у выхода и не давать входить - подходит стало быть бывший профессор к Дэву, которого уже не первый раз видит здесь и знает о его пристрастии к свёртыванию косячков, и ни с того ни с сего вворачивает ему, вроде как безотносительно:

- Знаешь, дружок, мы живём один раз, думается мне, один только раз.

- Ага, - затянувшись, сдавленно откликается Дэв, и выпустив наконец дым, добавляет бесстрастно, прямо истый римлянин, - и чувствуем, всё об этом нам говорит, постоянно ощущаем, и хотя пытаемся забыть, воочию убеждаемся в том что мы вечны.

Профессор онемел. Ему, подкованному атеисту, разбирающемуся в нюансах порошковой металлургии и сопромата, давно не приходила в голову столь ошеломительная идея. Никак не отреагировав на парафразу, он поплёлся занимать своё место у входных дверей на выход.