Владимир Тарасов, ФРАГМЕНТЫ ПОСВЯЩЕНИЯ, часть 3

Владимир Тарасов
ФРАГМЕНТЫ ПОСВЯЩЕНИЯ

Часть 3

Медленно медленной улиткою или красавцем-слизнем тянуться к влажному звуку, тогда обрастает нежнейшим ракушечным мясом твоя неспешная речь... Пример разведения классических моллюсков... Больной и старый рот недоумка с трудом отклеивает от губ липнущие к ним слова - пауза - действительно - тягучая пауза - участок - пауза - тяжёлый - пауза, две паузы - правильно - опять прореха - мы здесь подумали... Ну и времена! Вчера уже началось. Тогда же когда случилось вчера, пригрезился перст указующий на последнее в череде прибежищ, место у края жизни, где вроде бы практикуют отчасти ещё не забытые приёмы фокусировки на образах нейропамяти и изредка удаётся наблюдать рождение слухоглюка, а всплывающие во тьме светоносные следы - когти знака - единственное, что порой взволнует невозмутимую поверхность вод в гавани отвлечённости. Подчас, кажется, мир - галлюцинация Божества. Любимая из его иллюзий. Стоит только моргнуть... И всё пройдёт, сказал доктор.

В музее флорентинского собора хранится огромный дубовый сундук века приблизительно `адцатого, источенный червем столетий. В летние дни, когда ещё добрые поутру солнечные лучи врываются через высокое окно в небольшую комнату, и не отыскав своей ниши, мягко ложатся на неуклюжую громадину, могучая крышка и толстые стенки сундука светятся как легчайшее прозрачное кружево, настолько источенный-точеный червем этот старый дубовый сундук из собора. Прекрасное зрелище. Однако, приходит время задвинуть его в тень и поднять стопку за срубленный дуб русской идеи, - дабы сколотили из этого дуба могучий сундук и, выставив его в соборе вселенской культуры, поместили в том сундуке русскую эту идею, дабы светился сундук и казался прозрачным, источенный червем гибкого слова, дабы наблюдали люди со всего света и удивлялись - ишь ты, какая идея, давеча эдак она выглядела, а с утра иначе, а что будет к вечеру, совсем поди изменится, не узнаешь в упор, во какое приобретение идея-то эта русская, сама на себя непохожая, надо же... Чокнемся и выпьем за срубленный дуб русской идеи, эа податливость его древесины!..

Всякий обладающий ложной свободой ищет во всём свой собственный образ, - кто-то произнёс, как сейчас слышу. В свете этого высказывания крайне любопытно вновь обратиться к живописному наследию Леонардо, у которого за прославленным образом с завидным хладнокровием притаился автопортрет. Понадобилась женская интуиция и американская (читай: дотошная) методика анализа, чтобы убедиться в столь банальном, неудобном, трепетном, "неподобающем" факте. Как бы там ни было, заворожившая специалистов и почитателей Леонардо загадочная флорентинка, реинкарнированная ранее той же кистью в материнских портретах святой Анны, Девы Марии, последовательно угадываемая и уточняемая, зыбкие тени чьего лица неожиданно проглядывают в образе Вакха, неоднократно привлекавшая внимание, фатально присутствующая везде - лишь наиболее точная копия оттиска, замаскировавшегося под идеал автопортрета Чародея. Разница получается чудесно малой и чудом различимой: обладающий ложной свободой ищет, а не ложной - находит этот самый свой собственный образ.

В будущей апологии Нарцисса и заложенного им в ломбард учения автору следует без обиняков указать на достаточно уже замыленное заблуждение, порождённое оскальзыванием вослед метафоре (зеркало воды). Нарцисс навылет ранен красотой, соблазняемый ею созерцатель, Нарцисс доискивается подтверждения этой красоте и не случайно отталкивает нимфу со способностями какаду, он претендует на большее, обольщённый идеалом, он не довольствуется только отметинами, его поиски - настойчивое вопрошание о субстанции этого идеала, - что является его, навязчивого образца восхитительной красоты, тонкой, не воспринимаемой чувственным зрением материей, душою. Пытаясь проникнуть сквозь черты собственного образа, а точней, сквозь сетчатку своих представлений о собственном образе с целью постичь, а значит и овладеть идеалом, Нарцисс задаётся вполне жёсткой задачей, ведь познание вне саморефлексии если и натурально, фейербабахая нещадно, всяко уж неполноценно (тут он поднимается из неудобной позы сидящего на своей ступне, и смахнув прилипшую травинку с колена, подобающе небрежным манером кивает возникшему из ночного мрака лицу. Сократ прошёл. Заранее договорились, небось). Решение у этой задачи, как думают некоторые, единственное: воссоздание подлинника, - божественной ли магии посредством, или чего другого, остаётся только догадываться, но - воссоздание. А это уже область зазеркалья.

- А червь появился из леса. И обладая естественно полной свободой, набросился на сундук. В соборе...

- Она, она, в её деле ещё значились мужские усы, причём вроде бы никто и не имел в виду, не метил, так сказать, в яблочко, и тут выясняется - неспроста пририсована улика, она, та самая она, я тебе говорю.

- А-а-а, счастливая соперница, жюри у неё усы вдруг обнаружило, да-да.

Испытание чудом... Бесценные подношенья, как отдарить?.. После небесных потрясений лишь холодной ярости беспредметность виделась мне окулом в куполе храма, которое освещает едва угадываемые, полустёртые детали загадочной росписи непостижимого потолка. Факт неизбежно отслаивается от самого события, создавая некий имидж события, таковым оно тиражируется в голых душах, а привнесённые неподготовленным умом акцентировка и искажения подтачивают волшебство. В наши дни, тем не менее, спасительным методом транслитерации иррационального и психоделического опыта я выбрал повествование напрямик. Кон-текстуальными могут быть только сомнения, знание - затекстуально. Прорыв из одной полости сознания в соседствующие - кусочек, отвоёванный у бессмертия.

Жизнь агрессивно склоняет современника к обрядизации обязанностей. В некоторых случаях, в случае хождения на работу, например, или по социальным работникам, не дай бог, роль всесильного мага в ритуале исполняет общество. Рекомендуем в подобных ситуациях выбирать себе теневую роль наблюдателя. Наше поведение также становится некой ритуальной фигурой - проведение семейного уикенда, а то и озабоченное шарканье в жуткой толчее совершателей покупок на неделю вперёд - известный пятничный обряд, не говоря уже о простых людских привычках - кофе поутру, виски вечером - или о повсеместно принятых и даже сакрализованных правилами хорошего тона обычаях, постепенно исчезающих обрядах, вроде приглашения дамы женского пола в кино, кафе, синагогу (проставьте по вкусу) в целях знакомства. Ухаживание до недавнего времени было одним из наиболее укоренённых ритуалов в быту. Таков человек, таковы требования ленивой домашней души, это она на всякий случай навязывает жизни загадочную цикличность повторений; человека подкупает возможность повтора, который может быть лишний раз и подтверждает, что никаких катастрофических перемен скорей всего не ожидается, но вопреки тому таит в себе обещание обновления. Недаром публика любит припевы.

Но мы, тем не менее, обитаем на частных берегах. Кто-то слетает с тормоза здесь и ему не терпится перескочить через барьер уже любой ценой, другому везёт чуть более и он ставит свою подпись переступая, кому-то любо-дорого пропить уменье, а кто-то окунается с головой в атмосферу наркотической истерики и тогда героиновая душевная мокрядь уверенно подминает позиции алкогольных соплей (может статься - порошок опиата в полиэтиленовой упаковке будет спрятан среди книг вашей библиотеки, под Катуллом на Пушкине, или из папиросной страницы великолепно изданной Библии вам вырвут кусок и скрутят сладкий косяк). На частных берегах скандал предпочтительней болотной обморочности. Впрочем, и музыка здесь шаманская - так ещё не изгибались. Но что музыка! - полезно подчас кровь разогнать, к тому же, Израиль - средоточие транскультуры. А вот о чём говорит еврей, чёрный и белый, справив нужду в молитве (суббота вышла, её безболезненно выпроводили)? О делах, о своей лавке рассуждает с соседом, чего-то подсчитывает. Лишь потому цинизм - мера застольной сатиры и точка отскока на частных берегах. И не спешите коробиться - сегодня всем нужней сейчас. Сейчас - ускоренная коррозия всего музейного на фоне алчной и всепоглощающей энтропии наглядного. Протею мало бывшей физиономии и он снова прикидывает привычный ему маскарад - Протею назначен бег. Вперёд и без оглядки. В ту степь, где рассадник культуры. В периоды осеннего накопления клеток эти характерные мутации вавилонской породы с выраженным башенным синдромом то и дело вызывающе голубеют, им мнится, что вот-вот сольются с небом. В этой связи, на этот раз мнится уже мне, было сказано жившим безвыездно все семьдесят лет в своём городе поэтом: плоды бренного возлюбленны вечностью... Ах, да, конечно же! победные новости! - Моника отсосала у Билла, слыхали, Моника отсосала у Билла! Мы просто заждались, наконец-то! Модельеры решают проблему имитации пятен спермы на выходных платьях, им явно повезло, Билла стошнило позже. Фарс человеских страстей продолжается, его пока никто не отменил, как и пенное шипение на песке неустанно набегающих волн.

... ...окончательно стирая её не... так-так-так-так... не то, не то... и это не то... а! о вещи!.. Жеваго. Свеча горела на столе...

В данном стихотворении нам сообщают о пурге (революционной - прим. автора), разразившейся в феврале(!), в эпицентре пурги стоит изба, в которой, на столе, горел предмет, свеча. Позже нам сообщают также о подсвечнике, ночником назвав устройство, естественно, - где свеча там и подсвечник. Красиво запечатлена стеклом атака пурги (от внимания нашего автора не ускользнули даже такие эротические, фрейдистского толка подробности, как кружки и стрелы, - ну мороз!), изба тем временем стоит, свеча тем временем горит. Немногим затейливей этих странноватых, чтоб не сказать невиданных, узоров на стекле выписаны потолочной кистью и сцены любовной гимнастики. Впрочем, мы не усматриваем злого умысла в описаниях ни за метелью, ни за потолком. Походя проясняются кое-какие сладострастные детали - тени скрещённых шпаг, т.е. ног, бишь ножек тени с потолка - обуты. Этот удивительно симпатичный и откровенный живой момент подан художником в обратной перспективе - башмачки, о наличие коих мы ранее не догадывались, "падали" потом уже, после, вослед спектаклю. Но далее в кругу персонажей стихотворения, точнее, в среде предметов и вещей происходит труднообъяснимое замешательство: "И воск слезами с ночника по платью плакал". Упс-с, чего это с нами? Наверное, капал. Да. Капал! И разумеется на. На платье. А как туда попало платье? И куда туда? Оно ведь должно, стало быть, оказаться под ночником, не иначе. Ночник-то, как нам продолжают сообщать, то и дело на столе. Горит тем временем. Горела. Ага, понятно, платье очень аккуратно подсовывали под ночник. Стол не хотелось загадить тающим воском, а Жеваго, видимо, был предусмотрительным хозяином. Ну что ж, нормальный ход. Но вот приём редкостный...

Жизнь под диктовку языка предполагает рождение нового героя, хотя раздвоение старого предпочтительней. Появление таким образом, вследствие раздвоения и в то же время умножения вдвое, сразу нескольких новых героев вынуждает в нашем случае прибегнуть к оговорке, что как минимум двоих из этих четырёх новорожденных продолжают звать по-древнему выразительно и по-божески без затей - я. Надо думать, не случайно последняя буква русского алфавита была первым всплывшим со дна чана чистого сознания смыслом. Усомнившиеся могут спокойно в этом убедиться, ознакомившись с весьма поучительными новеллами, открывающими ближневосточную энциклопедию, носящую лаконичное название Книга. Участие новых героев в приключениях слова предусмотрено строгим наличием тройной роли - взломщика, следователя и обоих одновременно. Дабы не морочить вас излишне - одного из четырёх зовут Нея. Второй не я, а он скоро подойдёт, будет служить мне Гримом...

Его окатывал колокольный звон. Вблизи от храма Гроба Господня, с огромной высоты евангелической церкви Искупителя, от которой тянется вдоль улицы глухая облицованная камнем стена, а там где стена временно обрывается - простоватая чугунная ограда с литыми, наивно выкрашенными белой краской гербами мальтийского ордена - благородными волнами катил и обдавал окрестности колокольный звон. Стоя около этого памятного места - забором ограждён какой-то мемориал - на пронзённой зноем июля улице Старого города, Нея купал слух в глубинах нахлынувшего гула - идеальная акустическая ванна, - бездумно скользя взглядом по копьевидным штырям ограды и крестам иоаннитов, когда подошёл взлохмаченный хмырь из распространённой на Востоке серии лёгко заговаривающих с кем угодно безумцев, позже выяснилось Нея его видел раз у Яффских ворот. Он пытался тотчас обратиться, но Нея показывает ему угрюмую рэгу, подожди щепоть вечности, что за спешка? Когда Нея включился, этот тип попросил сигарету и без особых церемоний на плохом иврите перешёл в атаку, кивнув в сторону белых крестов, спрашивает, интересуется ли Нея этим? Не понял, говорит Нея, чем этим? И вообще, проще по-английски. А, тем лучше, и перескочив тут же на родной, вот этим, говорит, подойдя к забору и указывая на герб ордена. В общем, да, отвечает Нея, а в чём дело?

Хмырь (это и есть Грим) оказался американцем, из тех, которых в совке звали социальными отщепенцами. Одевался необыкновенно пёстро, загорелый и запущенный, рыжая спутанная борода, густые рыжеватые волосы в буйном беспорядке на голове, лицо в неприятных, углублённых тёмно-красным загаром морщинах, на босых ногах стоптанные кожаные сандалии, штаны из материи словно предназначенной на матрас, в зелёно-белую неизбежно грязную полоску, высокий, мускулистый, поверх голубой майки без рукавов бордовый вельветовый жакет с вырезом вместо воротника, вокруг шеи куфия, какие-то бубенцы пришиты к карманам жакета. Всё как надо. В Старом городе Грим подрабатывал свободным гидом. Распоряжаясь тоннами невостребованного времени как вздумается, Нея (бывало и вместе со мной, но чаще порознь) в течение лета часто приходил на этот колоритный пятачок - улица очень бойкая, лавки набитые чем угодно от открыток до обуви, кафеюшни и чайные, посередине площади очень красивое и странное сооружение из шлифованного розового камня, оно похоже на фонтан, но не помню чтоб в нём хоть раз была вода, в пятидесяти метрах за углом - Гроб Господень, чем не пуп земли! Грим вокруг этого места постоянно шастал, появится на полчаса, снова исчезнет. Постепенно их знакомство переросло в приятельские отношения, особенно после того - о чём я узнал вскоре, - когда ни слова не говоря, Нея вынул заранее забитый косяк из пачки сигарет и протянул ему, угощайся безбоязненно. Недоверие Грима сразу как смыло, он водил Нея по кривым, грязным, почти недоступным солнечным лучам улочкам, показывал привлекательные уголки.

В районе города царя Давида (квартал у Сионских ворот) Грим затащил однажды Нея в какие-то закоулки, подкурим там, говорит, да и увидишь нечто новое. Хорошо, идём. Выяснилось, что он там где-то живёт. Привёл к себе домой - вход с улицы, но надо ещё спуститься несколько каменных ступеней и тогда ты оказываешься в большой комнате с высокими сводчатыми потолками, квартира врыта в землю. В комнате низкий светлого дерева стол с ободранной у края формайкой, три дешёвых алюминиевых стула и плетёное кресло в углу, под креслом тяжёлые ботинки с высокими бортами, у стены стоит бамбуковая покосившаяся этажерка - два-три десятка книжек карманного издания, фонарик, батарейки лежат на полке, телефонная книга и ещё какой-то хлам, - узкая невзрачная кровать, заваленная одеждой, электрический чайник на полу, транзистор в окружении разбросанных кассет, по стенам ползут потёки, ржавые гвозди торчат тут и там, висит соломенная шляпа, картинка с видом на улицу Старого города, два плотно закрытых больших окна на одной из стен. Ничего невероятного вроде бы. Вскоре они вышли через примыкающий к комнате и оборудованный под маленькую кухню с низким потолком аппендикс, в дальней стене которого оказалась дверь, ведущая в открытый только небу двор. Поднялись три ступеньки, вокруг сплошь слепые, достаточно высокие каменные стены с растущими прямо из них жухлыми кустами, они пересекли этот глухой колодец, свернув за угол, упёрлись в тупик. Грим остановился, - это здесь. Здесь?! Здесь не жарко, всё-таки тень от стены, по сторонам неровная кладка из крупных булыжников, вверху кусок синевы с белеющим локоном. Ты, говорит он Немне, даже не представляешь что сейчас увидишь, помоги, их надо вынуть, - и ткнул в два выступающих из стены на уровне живота камня. Не понятно как он один с ними справлялся до того, булыжники тяжеленные, и главное ведь уцепиться пальцами и вытащить первый хотя бы сантиметров на десять, чтобы поудобнее ухватить. Но в итоге вынули, покарябавшись. Со вторым уже легче было. Образовался проём, в который можно влезть даже не будучи гимнастом. На, - Грим протянул Немне фонарь - осмотрись. Нея просунул в лаз голову по грудь и зажёг фонарик - небольшое и тоже сводчатое помещение, грубая каменная кладка без намёка на штукатурку, полутора метрами ниже пол из пригнанных друг к другу неровных тёсаных плит, пахнет временем и ничем. Вылез. Давай спустимся, говорит, так не очень видно. Ты ничего не заметил? - удивляется Грим, - как так? Тогда он перекидывает ногу в проём, чуть ли не пополам согнувшись садится верхом, с трудом подтягивает до упора вторую ногу, кое-как пропихивает и её вовнутрь, ругается, ему тесно и неудобно, Нея поддерживает его за плечо, чтобы сохранял равновесие. Наконец, удачно развернувшись, Грим начинает туда осторожно - главное не ободрать кожу -сползать со спины, и уже опершись на правый локоть, просовывает голову, спрыгивает. Отлично, остался цел. Передав ему фонарик, Нея проделывает то же самое, но с большей лёгкостью поскольку он гораздо компактней. Чихать в такого рода местах, доложу я вам, крайне неловко. Но приходится, их прыжки подняли пыль. Грим, тем временем, направил фонарь на смежную стенку, в которой оказалась глубокая тёмная ниша почти в рост, затем осветил рядом с нею пол. Нея застыл - на полу валялся череп, рядом с ним какой-то предмет, скорей всего нижняя челюсть. В метре от них ещё один череп, который стоял прямо и таращил свои глазницы, словно о чём-то предупреждая. Здесь подземный ход, сказал Грим, посмотри - он подошёл ближе к стене и посветил в глубину. Действительно, чёрный туннель, насколько глубокий Нея не брался определить. Потом Грим высказывал различные предположения, вплоть до совсем фантастического, что это ход к гробнице Королей. Но почему бы не от Шхемских ворот прорыть к гробнице туннель, ведь значительно ближе, спросил Нея. Грим согласился, что загнул и тут же решил что перед ними какие-то турецкие тайны - и это уж точно! Да, - сказал он и затаился на миг - никому ни слова, окей? Грим авантюрист. Жаль, исчез как-то сразу, уехал на Суккот в Синай - и с концами, вернулся, небось, в свою Калифорнию.

Один мой знакомый, скрывающийся от людского глаза как заправский отшельник, определял качественность текста по степени насыщенности последнего крупицами блеска, по силе сияния что ли. Объяснял он свой подход следующим образом: любое слово излучает ультрасвет определённого оттенка (функция смысла - светиться, а звука - управлять этим светом, такова была основная формула из неоконченного и посеянного им трактата о природе слова), но рядом соседствующее может излучать свет из противоположной гаммы, что приводит к наложению спектров и уничтожению эффекта свечения или же, что ничем не лучше, к неблагоприятному смешению. Рассматриваемое в этом ракурсе прочитанное (а им формулировалось так: прочитанно-услышанное), будь то фрагмент или законченное произведение, выдаёт собственную "ценность", а точнее, степень чистоты, что зримо выражается либо случайными невесомыми блёстками, каковые не более чем кляксы подслеповатого; фосфоресцирующими тут и там незначительными паутинками; либо световым пятном целого блока, а бывает и беспрерывным потоком великолепного блеска. Поэтому он посвятил себя поиску правильной расстановки слов, поиску безукоризненно "работающих" словосочетаний, излучающих одинаковой силы сияние на протяжении всего произведения и дышащих светом из любого уголка. Это занятие поглощало весь его досуг, но мне ли осуждать такие игры? Не я ли любуюсь своей дочурой, с усердием составляющей puzzle? И почему бы не заняться тем же? Соберём puzzle, пусть каждое лицо светится по-своему.

Нея, ты не представляешь, как я рад твоему появлению! Куда ты пропал, где и с кем тебя носило? С Дэвом виделся? Ну и что Дэв? Хочет сделать шоу? Со мной? Ладно, сделаем шоу. А ты в какой роли будешь? Мима?! Оригинально. Ещё что? Кто-кто? Шаман! Ничего себе, я его с тех пор не видел.

Шаман - этакая смесь глумливого юмора и тонкой наблюдательности, феноменальной памяти, обширных знаний в гуманитарных областях и вполне отвратной тяги к жестоким шуткам и подтасовке. Шаман отличался мгновенной реакцией на услышанное, за фейерверком его острот следить - наслаждение, хотя присутствующие зачастую обижались, принимали почём зря на свой счёт его высказывания. Любимой его прибауткой в таких случаях была почерпнутая им то ли у хасидов, то ли ещё где - в насмешке открывается суть вещей. Толстую книгу Шаман прочитывал за два-три часа, вертя при этом головой, как будто наматывает строки на некую катушку внутри, поначалу казалось, что всё это игра и книга просматривается им по диагонали - ничего подобного, вникал со вниманием. По ауре - а он уверял, что аура каждого человека ему видна в подробностях, даже мутная аура пьянчуги - Шаман определял состояние духа собеседника, и это не раз "назначало" его поведение. Помимо владения эзотерической техникой опознавания и различных сведений в этой области, Шаман имел дурную привычку садиться в чужие кресла, выдавая себя чёрт знает за кого, - метафизический недостаток, вряд ли исправимо, сказал разводя руками астролог, деликатно высветив и с тщанием, точку за точкой, миллиметр за миллиметром простучав его астрал; зачем ходить по астрологам, удивлялся уязвлённый диагнозом профессионала Шаман.

Его многие недолюбливали. Слишком потеет Шаманова мысль на тему мистификаций, паскудная страсть, это доводит его до лжи, а то и просто до обмана, таково было нелестное мнение. А Дикарь высказывался со свойственной ему прямотой - навязывать другим "прозрение"? Тоже мне шутник, блядь! Не много ли он себе позволяет? И ещё издеваясь над ними! Не-не, ничего подобного - оправдывался в таких случаях Шаман, - шутки это так, лёгкое веселье за счёт идиотов, их надо учить. А что касается вещей более глубоких, Шаман доказывал, что направленный "приказ" наоборот помогает, а именно - прочищает извилины; человек, если до него достучишься - для чего необходим личный контакт (Шаман подчёркивал важность этого момента), - в состоянии пересмотреть свои взгляды, и стремление к переменам тогда довольно скоро становится осознанным, возникает эффект спрессовывания предыдущих представлений, они теряют свою былую значимость. Затем, в свою очередь, уже и порядок вещей складывается в уме по-иному. Более того, в связи с притоком новой энергии происходит нечто аналогичное процессу омолаживания, накопленное занимает меньше места, зато настоящее становится подробней, благодаря своеобразному расслаиванию и преображению понятий. Иное дело, говорил он, когда у клиента что-нибудь основательно ослаблено, тогда лучше всего усыплять гипнозом, поскольку больные органы чрезмерно чувствительны, в такой ситуации "вторжение без ведома" бьёт по больному месту и может привести к обострению болезни. Впрочем, были и такие среди нас, которые прощали парапсихологические выходки Шаману - в косные мозги иногда приходится насильно вбивать что к чему, потому что иное средство бесполезно, говорил Дэв, а Нея комментировал по-своему - если уж на то пошло, прессуются как раз ошибки и заблуждения, и чёрт с ними и с прессованным прошлым тоже, коль скоро осевшие в течение этого прошлого мнения, в кавычках, так легко свести в одно измерение. Дикарь, однако, продолжал наезжать: пусть он хоть тыщу раз умеет правильно и как надо, всё равно никто не давал ему такого права, чужой опыт - не его голубятня. На это Нея резонно возражал: ежели мы о праве, Дикарь, право не дают, его берут, здесь только один вопрос остаётся открытым - кем оно взято? В том смысле, что взявший обязан быть бескорыстен. И кстати, веришь или нет, в решении одной серьёзной жизненной проблемы Шаман содействовал мне чётко и умело, - посредством смещения порога нам-таки удалось внедрить волю в человека, за короткий срок произошла перемена в безумном поведении "объекта", и тот, конечно же не догадываясь о вмешательстве, был исцелён в буквальном смысле слова чуть ли не за три недели.

Дэв, сидя на табуретке, докручивал неслабый джойнт, собрав со стола просыпанный табак и крошки отличной ливанской дури.

- Да вы что, опизденели все - не унимался Дикарь, - если право берётся, как эта, блядь, пепельница со стола, то любую тварь, Гитлера с Усачом можно отбелить!

- Дикарь - произнёс Нея, - ты зря козыряешь наотмашь. В отличие от усатого оборотня - этого грубого дилетанта и тупого лесоруба, маньяк Гитлер - подлинный хирург Истории. Незавидная роль.

Мы оцепенели от этих слов.

После этого Шаман, которому Дэв передал содержание судилища вкратце, выкидывает трюк. Он позвонил Дикарю и подробно описал тому что и где стоит в доме, как бы глядя из телефонной трубки. Дикарь, не будь дураком, вздумал проверить того, ходит из комнаты в комнату, а тот продолжает опись. Дикарь поворачивает трубку к голой стене, на что Шаман - отъебись ты со своей облупленной стеной, лучше паутину сними в углу. А когда добавил - и убери стакан с книжной полки - Дикарь сдался. Или другая пенка - Шаман читает посторонние мысли Дикаря (любил он того ковырнуть), тут же их вслух комментируя. Шаман кого угодно мог зарядить или наоборот ввергнуть в состояние растерянности, года за три до предсказал Гитаристу, что тот свалит на Запад. Тем не менее, видимо переоценив диапазон своих возможностей, он стал позволять себе самые нечистоплотные розыгрыши один хуже другого. Дикарь, несмотря на некоторую топорность и однолинейность суждений, оказался проницательней остальных - Шаман появлялся и снова пропадал, чего-то таил, хитрил, ускользал. Кинул приятеля на приличную сумму, не вернув половины, позже всплыла афёра, некий проект, преподносившийся им пудря мозги без особого жара, как бы между прочим. Наивные и плохо с ним знакомые попадались на удочку, а сам Шаман вскоре как сквозь землю провалился...

Однако, продолжим наш puzzle. Немедленно. Сразу.

Нарк. Забивал косяки с ладони красиво и убедительно, едва ли не с младых ногтей. Нарк был тонкой души человек, с глубоко сидящей в ней порчей, увы. Непонятно откуда она взялась эта порча, другом он был на редкость внимательным, с восточной деликатностью легко и въедливо охмурял девиц, умел выслушать и услышать, отличался от всех пунктуальностью. Шамана он звал Ведьмяком, и говорил, что тот и так торчит, от природы, поэтому нечего расходовать на него дорогой кайф, обойдётся, а Нея в глазах Нарка был безумцем, маджнун справедливости - сказал как-то Нарк. Ко всему, что для Шамана или Нея имело мистическую ценность относился со скепсисом, - вы даже не представляете себе чт`о такое рабская зависимость от химии, таков был его аргумент. В свои двадцать два он слез с героина впервые надолго, года на два. Затем сломался и поехало - полгода на игле, затем перерыв - месяц, два, три - сколько выдержит. Нарк ходил многими путями, чистыми и не очень. Прошёл через грабежи со взломом, какое-то время "работал" карманником - о чём лишь немногие подозревали - но вскоре отпала надобность в такой гнусной службе.

Отключался Нарк порой навзничь, хрипел, терял сознание надолго, не раз цеплял желтуху от плохо мытых игл. Не отказывая себе в удовольствии, приведу из первых уст колоритную сцену.

Собрались люди шмыгнуться на обшарпанной квартире. Человек восемь. Из старой кампании были любивший посмеяться Гитарист - играл он свободно, с вензелями, современно и разнообразно - и Джинджит ("рыжая" на иврите), Нарк с ними. Был ещё некто Бугай, огромный, два на сто тридцать, его дозы тоже будь здоров, в полном соответствии с комплекцией, и знакомые Бугая - густая публика, наркоты. Все до одного торчат. Кроме Нарка. Бугай залудил свою крутую дозу Нарку - худенький и изящный Нарк вырубился на месте. Его зовут, дёргают, положили на пол - ноль внимания, искусственное дыхание пытаются сделать - Нарк сереет, но не дышит. Ополоумевшая Джинджит - а её ведёт напрочь! - предлагает залить Нарку в рот мыльную воду, чтобы его вывернуло, проблевался чтобы. Не тут-то было - Нарк лежит, из него течёт эта гадость, всё - умер. Новенькие шуганулись, смертью пахнет - их сдуло в миг. Но надо что-то предпринимать, срочно! Решили отвезти его в больницу. Спускаются кое-как, Гитарист и Бугай поддерживают Нарка, бездыханного с четвёртого этажа тащить - то ещё удовольствие, заталкивают в машину, едут - злые, психуют на взводе, ругаются между собой. Ладно, приехали. Джинджит соображает, что нужно кресло-каталка. Идёт она в приёмный покой, а Нарк тем временем не дышит. Привезла кресло, чуваки усаживают мёртвого, но тут Бугай стал вопить, что ему нельзя даже показываться в приёмном покое, у него дело в полиции, не дай бог тех вызовут, тогда он пропал, - садится в машину и уматывает, пообещав скоро вернуться. Гитарист с Джинджит стервенеют от такого хода конём - Бугаю, видите ли, рискованно появляться, а им, значит, вовсе наоборот. Однако, не оставлять же мёртвого в каталке посередине стоянки. Везут они Нарка, жёлто-серого и неживого, толкают перед собой, и - на тебе! Колёсико каталки на полном ходу угодило в коварную, во тьме неразличимую решётку водостока, тело Нарка по инерции вываливается из кресла прямо вперёд, как в учебнике, и плюхается на асфальт. Без особых затей. У Джинджит ледяной вихрь внутри, чуть не в обморок падает, Гитариста тоже прошибло - цапнули когти жути, а Нарк внезапно подаёт признаки жизни, мычит чего-то лёжа на асфальте. Боже, какое облегчение! Очнулся!..

Первым делом его сразу же усадили опять в кресло. На всякий случай. Жизнь показалась на миг гладкой. Не успели они нарадоваться, Нарк, разлепив с усилием губы, мычит - м-м-мгде? м-м-мкто?

- Нарк, ты болен, заболел, понимаешь, мы идём сейчас в больницу - начинает втолковывать ему в припадке внезапного стёба Гитарист.

- Н-н-н - стонет Нарк, до него медленно доходит смысл сказанного. - Я н-н-нчем н-не больн-н-н - лопаются пузыри слов у него во рту.

- Тебе должны делать операцию на сердце - убеждённо гнёт своё одуревший от столь сладкой эстрадной возможности Гитарист, - мы везём тебя на операцию.

- Кому-у-у операция? - Нарк просыпался.

- Тебе, тебе! Операция на сердце - совсем весело подтвердила Джинджит, нисколько не усомнившись в начинке этой вести. До Нарка дошло окончательно, что здесь серьёзный подвох.

- Не хочу на операцию - произносит он внятно, открыв наконец глаза, и безуспешно пытаясь встать с кресла, уже подымает голос. - Какая операция! - начинает кричать. - Какое сердце! Это моё сердце! - На что Гитарист, терпеливо успокаивая, втирает ему с очумелым юмором:

- Тебе нечего бояться, Нарк. Мы с тобой. Успокойся. Лёгкая операция, ничего опасного. Да ты что, я бы не повёз тебя на тяжёлую, не бойся, Нарк, мы будем навещать тебя, всё нормально!.

Насыщенным был вечер. Очень-очень.

Через несколько лет Нарк уехал, его долго мотало по Европе, в Португалии к нему приставили автомат (это не преувеличение - "узи"!) и, разумеется обобрав, вдобавок раздели, оставили в трусах и майке. Позднее он искал чего-то в Америке, апробировал убойную смесь кокаина с героином и со второго укола сел на иглу бесповоротно - через полгода он дополз до своего брата где-то в Нью-Йорке, уговорил того срочно купить билет в Израиль, а на оставшиеся до отлёта сутки привязать себя к кровати - чтоб не унёсся в поисках дозы.

Нея не любил героин. Продавали эту прилипчивую дрянь так же, чуть ли не там же, где и сегодня продают, но потребляли её немногие, не сравнить с сегодняшним, правда подмешивали в него всякой мерзости меньше, почище был. У героина с алкоголем одна характерная черта - и тот и другой разнуздывают, возможно поэтому героиновой героикой наслаждаешься издали не меньше, чем алкогольным эпосом. Впрочем, если поскоблить, не единственная из общих черт, так же оба яда успешно раздражают железу жалости к себе несчастному. Быть либо юродивым, либо звереть неуверенной поступью - убогий выбор, не любил этого Нея, ни того-ни другого, пусть притчей во языцех, но иначе. И ещё яркий штрих. Нарк принадлежал к числу редких наркоманов, которые воздерживаются брать на себя роль гида в этот опасный рай. Сам он лет через десять-двенадцать приложил крутые усилия, чтобы соскочить с иглы. Ему удалось. Каким образом? В своё время Нарк и Нея разработали в общих чертах оригинальную версию происхождения наркомании, как явления. Приведём эту версию вкратце, в ней читатель найдёт и ответ - простой, но верный - на свой вопрос.

Поистине!

Бог - анастезиолог. Операция удалась, в сознание Адама навсегда в виде глубокой метины врезалась память о воздействии обезболивающего, тело человечества помнит этот вылет. В оправдание Руководителя операцией заметим, что никакой гипноз не мог бы снять ощущение острой боли при таком крутом внедрении в плоть Адама, поэтому потребовался сильнейший наркотик. Врачу было также ясно, что ген несущий на себе груз физиологической памяти будет перенасыщен нежелательным знанием, но после колебаний и размышлений гуманноидного характера было принято решение всё-таки подстраховаться. Активизировав воинство падших ангелов на поиски, Врач нашёл запредельной силы смесь. Жаловаться, впрочем, нечего. Адам проснулся посреди макового поля, как его сюда занесло он не помнил. И не понимал что с ним происходит - стоило закрыть глаза, как перед ним возникали странные создания, чем-то напоминающие невидимых демонов, которыми кишит этот сад, и которых он научился различать с помощью Змея. Что бы там ни было - так отдохнуть! - тело звенит от лёгкости. Он поднялся, огляделся и.., с того мгновения жизнь изменилась, на краю поляны стояла обнажённая Ева. Вот это ребро! - подумал Адам в восхищении, заодно успев подивиться внезапности, с коей родился в его не совсем бодром мозгу ёмкий троп, - мне б такое. Это тебе и есть - шепнули над ухом божьи уста, - только не ссорьтесь. С кем не ссориться? - не понял плывущий ещё Адам. С ребром своим, болван - жёстко прозвучало в ответ. Ну что ж, Адам получил полную компенсацию, Ева сняла ему ломки...

Кстати, самое время уделить ещё одну минуту апробированного внимания делам божественным. Давно чесалось заняться одним делом, да другие заботы донимали, не дотягивались руки до дела. Но вот дотянулись, удлинённые толикой свободы.

Я могу понять, что кому-то приходит в голову поэтизировать ситуацию появления на свет богочеловека, и он, этот кто-то, будучи начинающим литератором, пытается присочинить к событию (праздник всё-таки!) радостную байку о массовой резне младенцев, якобы устроенной рассвирепевшим тираном (чего почему-то никто другой не помнит). Сборщику пошлин скорей всего было просто невдомёк насколько аморально такого рода сочинительство, а ведь апостол в рассказе преследовал цель навека заклеймить имя бешеного узурпатора. Но речь тут вовсе не о клевете на властолюбивого царя. Поди знай, вдруг тот взял и приказал такое, с того станется. Речь тут о поклёпе на исполнение Проекта по спасению: ради собственного вочеловечения Бог, получается, не задумываясь пошёл на насильственную смерть двухлетних и младше детей целого города и всей округи. Утончённый пример милосердия, нечего сказать. Однако, дело, о котором я завёлся, одним этим отнюдь не исчерпывается. Потом, много лет спустя, большие умники решили, после занудных препирательств, ввести сию историю в канон. Тем самым закрепив "факт" милосердия. То есть, вконец очернив Образец!

Шьётся, стало быть, суровыми нитками дело, дело по обвинению в сознательной даче ложных показаний, в распространении дезинформации среди широких слоёв населения, в преднамеренном искажении Замысла Искупления, в грязном поклёпе на Бога-отца и изощрённо бесчеловечном навете на идеальную троицу Свободы, Любви и Милосердия. Предъявлено Церкви.

В силу общепринятых правил здесь я вынужден ограничить раздолье шьющих рук, того требует принцип беспристрастности. И уже отложив золотую иглу, добавлю рискованным шёпотом - не уверен, что обвиняемая отделается всего лишь короткой поркой. Впрочем, за Высший Суд Справедливости я не в ответе. Да и состав его мне до сих пор не известен.

Наверное излишне напоминать, что бывают такие периоды, когда дороже дружбы вроде бы ничего и нет. Но рано или поздно кому-то одному приходит в голову извлечь из дальнего пояса памяти забытый документ, где продиктована развязка: по Вашему запросу мы обратились к специальным картотекам. Имеем сообщить - истина дороже. И нередко в этом пункте жизнью предусмотрено небезызвестное распутье У. Бурая развилка. На ней кто-нибудь засиживается -пускай это будешь не ты, - роясь по карманам - потерял шпаргалку! - хотя выбор однозначен.

Убедившись в том, что на дворе самый высокий год, вести рассказ о затеях семнадцати-, а то и двадцатидвух-двадцатичетырёхлетней давности становится всё более невпопад. Надо, скажем, сообщить читателю, что тогда началась инфляция, которая гноила всех с нарастающей силой не меньше четырёх лет, в то время как российский обвал, выпуклостью кризиса не чета израильскому, уже произошёл, на глазах и на трезвую голову. Потому - последний портрет. Он списан с оригинала, как и предыдущие, и помещён мною в puzzle сознательно, хотя мне могут возразить - это другая история. Нет, это всё та же история, только в менее сладком ракурсе. Она могла произойти и двадцать лет назад... Обмакнув кисточку в стакан с вашей венозной кровью, смешанной с кубом героина, напишите на белом листе ватмана громкое слово оклик. А то и ещё громче - культура. Ваше заклинание должно быть начертано большими развязными буквами, с потёками, иначе острое деяние не "прочтут"...

Назовём её Лисицей, чтоб никто не понял. Но чтобы все узнали.

В ущербности её богатство. Я не припомню другой женщины, столь изобретательно вешающей лапшу на уши, даже Шаман восхищался умением Лисицы. Маленькая, хрупкая, с очень живым лицом, неуёмная в выражении своих эмоций, которых всегда через край - издали её все любили. Издали любить легко. Эта весёлая лгунья на месте усидеть была не в состоянии, её тянуло урвать от жизни всё что подносят. Она была заворожена этими подношениями - наваждение дареных нег - её обмолвка, вовсе не случайная. Жизнь ей шла навстречу хотя бы в этом. Детка, прикажете подать удовольствий? Получите - одно удовольствие, второе, вот ещё удовольствие. На сегодня хватит? Нет? Как скажете, милая. На завтра заказов мы обычно не принимаем, но для вас готовы сделать исключение. Всё тех же удовольствий? ладно, и других тоже? хорошо, приходите, будем рады. И Лисица приходила, а вы бы не пришли?

Если всех мужчин, с которыми она переспала, собрать как хворост в одну вязанку, то число хворостин в ней перевалит за сотню; моя единственная любовь - неразделённая и безответная, объясняла Лисица, вот и приходится оттягиваться с теми, кто под рукой, в ресторан сводят опять же, дрянь какую-нибудь подарят, а то и за блузку, увиденную в витрине, заплатят или к тебе подвезут, Нея, ну что ты молчишь, скажи что-нибудь! Скажи что я блядь и аморальная сука, что я изолгалась, что так продолжаться дальше не может, вот я, говори, я тут же умолкну, я слушаю, только не молчи, говори, скажи, хоть что-нибудь скажи!

А что Нея? Его задевала или оскорбляла откровенная расхристанность Лисицы? Задевала, а порой возмущала, но рано или поздно он прощал ей любую выходку. А иначе и быть не могло, он понимал и вновь и вновь убеждался в преданности этого существа - Лисица всегда возвращалась к друзьям, а Нея был больше чем друг. Я не буду мучить тебя своей любовью, Нея, ты и так всё про это знаешь, только скажи, умоляла Лисица, скажи что ты меня хоть чуть-чуть любишь, хоть чуть-чуть, а нет - тоже скажи и я исчезну навсегда, я не могу так больше, не могу, ну что ты молчишь как чурбан, голем какой-то! ты же видишь я плачу! - Нет, не вижу. - Что ты не видишь!?! - Не что, а чего, слёз не вижу. - Я без слёз плачу! - Лисица, да ты очумела напрочь, конечно же хоть чуть-чуть, а может и больше чем чуть-чуть, очнись, после стольких лет общения и самого тесного контакта, назовём это контактом, пускай, после стольких лет ты считаешь что я могу быть к тебе равнодушен, Лисица, у тебя заворот мозгов, прекрати свою паранойю, ты ведь умна, дура! соображай! мы разве не видимся? ты не у меня сейчас, не со мной? - А почему же тогда всё так никак? - Извини, милая, какое-такое всё - никак? - То самое всё, моё и твоё, наше всё, - ты здесь, а я мечусь по стране. - Нет, Лисица, жить мы вместе не будем, не получится вместе, нет.

Это талантливое и ненасытное создание представляло собой клубок -противоречий, взаимоисключающих намерений и хотений, решений прямо противоположных принятым накануне, вполне зрелых мыслей и инфантильных опасений, дурацких фантазий и сумасбродных идей, над которыми она тут же хохотала от удовольствия, понимая насколько нелепо сказанное, - всё это выговаривалось сразу вслух, лилось потоком, одна мысль обскакивала другую, и надо вникать, разматывать, распутывать, разумеется безуспешно, Нея утопал в этом водовороте слов, но остановить Лисицу было невозможно - воплощённая эксцентричность. А ведь она могла быть внимающей, вдумчивой, нежной наконец, радость часто освещала её лицо. Пожалуй, только одного свойства за ней не наблюдалось ни при каких обстоятельствах - смиренности, хотя желательность таковой она признавала. Не раз и не два близко знающие её люди испытали на себе моментальную смену погоды - неосторожное слово, казалось бы лишённое всякой подноготной, будто вонзалось в её покой, вдруг налетал вихрь, и перед вами уже совсем другая Лисица, - взвившееся существо, угомонить которое было крайне не легко. Не одному человеку досталось от неё, острый её язык заходился, речевые фильтры отказывали, за эпитетами уже не уследить, с её уст срывалась злобная ругань каторжного пошиба, справедливая или нет - значения не имеет. И вместе с тем, Лисица была человеком неуверенным в себе, позволяя себе иронизировать по адресу кого угодно, с иронией в свой адрес она справиться не могла - уверенность в себе улетучивалась, как пролитый эфир. И ей начинало казаться: её унижают, над ней издеваются, в неё не верят, не ценят, не любят, не желают замечать - что угодно.

Лисица сама пришла к нему, - открой передо мною мир, Нея. О более благодатной почве Нея и не мечтал - Лисица впитывала, ловила на лету. Она быстро поняла условия задачи, а задача - что за дача? чья она? - задача обыкновенная: подать другим мгновенье. Поначалу Нея объяснил ей пунктирные правила намёка - здесь очень зыбкие границы, Лисица, но знанье этого необходимо, зачастую как раз недосказанное является магнитным полюсом, на который ориентирован компас нашего внимания. Позднее они столкнулись с проблемой индивидуального в`идения, - потенциал сочетаний практически неисчерпаем, Лисица, заметь реакцию в миг соединения якобы несовместимых смыслов, всплеснувший свет свидетельствует о рождении нового качества. Единственное в чём надо отдавать себе отсчёт это - чему служит наша алхимия, т.е. - чему служим мы. Взаимопроникновение и обогащение сущностей каждым понимается по-своему, как раз здесь изощряется талант быть собой, здесь делается ставка на непредсказуемость и тогда новизна нужна как воздух, потому что история души стара как этот мир, она варьируется, но оставаясь при этом той же, неизбежно повторяется. В твоих силах изменить лишь взгляд на неё, правда, Лисица, ты ценишь свежий взгляд на вещи? - Не поняла, ты хочешь сказать, что принципиально небывалое - просто мираж, оно невозможно, а, Нея? - Нет, не так, принципиально небывалой может стать концепция, но согласись, приключения интеллекта - не твоя поляна, Лисица, твоё занятие - закрепление интонации состояния, ведь состояние и есть речь, - к тому же ты слишком импульсивна и в рамках одной концепции не удержишься. - Да, ты прав, я люблю тебя! - Я помню, подожди, но метод видеть пока не означает знать значенье. Лисица улыбается. - Не смеши меня, Нея! - Хорошо, не буду. - Нет-нет, продолжай, продолжай смешить, ха-ха-ха!.. В дальнейшем у них пошёл разговор о возникновении иного смысла, о всплывании подлинного, постепенно Нея посвящал Лисицу в тонкости синтеза между тем, что есть, и тем, как должно быть. Меня не раз спрашивали: а чего? зачем кодировать? почему? - Ну, что ты отвечал? - Потому что не обо всём скажешь напрямик, не опошлив. - Ага, поняла... Мы не будем передавать всей мозаики, ибо налицо опасность потеряться в растекающемся мелкоглючии деталей. То длилось утром их знакомства.

Но самым большим сюрпризом для Нея было другое, открывшееся ввечеру.

Хотя ею правили сквозняки настроений, хотя своё поведение она оправдывала потребностью в искажении мира, Лисица прекрасно понимала, что стоит пустить реальность в свой дом - как действительность сразу изменится. Оттуда страстное отношение к наркотикам. Оттуда неожиданные повороты в личной жизни. Оттуда неувязки и бесконечные приключения. Оттуда нежелание что-либо упустить. И оттуда не прекращающаяся игра со смертью, которую она буквально дразнила. Она признавалась, что чуть ли не каждую ночь окунается в реку сновидений. Нетрудно было распознать настоящие среди них. К каждому из снов есть определённый ключ, но сновидения, к примеру, с фрейдистским замком не представляют интереса, там всё ясно. Хаотические видения во сне о чём-то свидетельствуют, хотя скорее всего о тебе сегодняшнем. Ералашные картины вчерашних событий могут что-то объяснить в лучшем случае, но не более. Сознание иногда одаряет странными шедеврами реинкарнированной памяти о совершенно чужой жизни, такие плёнки тоже не в счёт, ну, узнаёшь о ком-то, то ли о предыдущем приземлении, то ли о предке. Речь шла о других, о снах особого сорта, речь шла о фильмах, в которых присутствует символ, о ярчайших кадрах с непостижимым, но осмысленным сюжетом, где ты - главное действующее лицо. Они-то и есть, ни много-ни мало, предвидение конкретных событий.

Лисица видела свою смерть. Звучит неправдоподобно, и тем не менее. Почти за полгода до рокового дня она поведала об этих событиях. В её изложении поражали не детали, окутанные туманом, а внятность происходящего. Я совершила нечто неправильное по отношению к тебе, какую-то рутинную ошибку, как часто происходит между нами, - рассказывала Лисица. Непонятно почему, но тебя моё поведение взбесило. Ты же совершила ошибку - прервал её Нея, - так что непонятно? А с какой стати надо было так резко реагировать, ошибка не проступок - отрезала Лисица. Потом ты позвонил и страшно обругал меня, последними словами, и был неправ, я это чувствовала. Чувствовала, осознавала, не знаю что верней, не важно. Но я даже обрадовалась, потому что эта ссора сняла с меня какой-то долг, по крайней мере я решила, что освободилась от него. Долг? - Нея зажёг благовоние, воткнув палочку в специальную деревянную подставку с выточенным желобком для падающего пепла, - что за ахинея, ты о чём? Не знаю точно - ответила она, - хотя нетрудно догадаться, между нами была некая договорённость, я обещала нечто, такого рода долг. Слушай дальше. Проходит некоторое время, то что оно прошло ощущалось, да, а нахожусь я в очень светлой квартире, абсолютно мне неизвестной доселе, понятия не имею как я туда попала, но ясно что я там живу, не одна причём, люди там были хорошо мне знакомые, и тебе тоже, не спрашивай, не скажу кто. А это ещё почему? - спросил он. Ты неправильно поймёшь - сказала Лисица. - Затем в какой-то момент я вхожу в ванную, запираюсь в ней, и тут что-то случилось, я сделала то, чего нельзя было делать. И умерла. А, нет, я успела выйти оттуда, качаясь, мне было совсем плохо, ещё этот дурацкий дверной крючок заело, потом меня положили на диван, зачем-то били по щекам, кажется я задыхалась и через пятнадцать минут умерла, совершенно не имея в виду умереть, это не было суицидом, не беспокойся, какая-то авария, дикая случайность, оплошность. Это было настолько неожиданно! - для всех, но для меня в первую очередь, я жутко плакала. А затем бесконечно, просто бесконечно долго ждала тебя, уже там. Шокированный услышанным, Нея молчал. Да, значит меня хоронили - продолжала Лисица, - всё это происходит во время праздника, кстати, потом я видела газету с отвратительной фотографией, где они её только взяли, я там выгляжу вдохновенной ткачихой, комсомольской ударницей...

Последний период жизни Лисицы пролетел под знаком изматывающих метаний. Будучи не в силах оставаться одной дольше суток, она меняла мужчин с виртуозной лёгкостью, одновременно продолжая осаду Нея, который был уже готов смириться с потерей своей эгоцентричной независимости, о чём Лисица догадывалась. Однако природная неосторожность Лисицы сослужила ей отвратную службу. Она спаялась с одним несчастным, абсолютно опустившимся человеком, подкупающим на первых порах редкими для наших мест манерами и образованием, но безвольным, вороватым и лживым. Звали его Певун, он-то и утащил её в героиновый ад, будучи не в состоянии самостоятельно выбраться. До этого знакомства ею были перепробованы наркотики всех сортов, опиаты в том числе, она даже чуть-чуть кичилась тем, что ей всегда удаётся во время выскользнуть из петли зависимости. На этот раз она попала в капкан - дважды или трижды пыталась переломаться, начинала и срывалась, обвиняя Нея в недостатке любви к ней (в чём отчасти была права). А для него пустая роль бессильного свидетеля этой нарастающей истерии становилась всё более невыносимой, Нея убеждал её завязать любым доступным способом: обратиться к врачу, пойти в реабилитационный центр по борьбе с наркоманией, сдаться в дурку, наконец. Лисица откладывала - всегда найдётся про запас следующая неделя, а коварный опиат не отпускает на волю от нечего делать, он обращается с человеком без церемоний, с присущей ему азиатской жестокостью, ты - пленник, а значит - моя жертва, приговаривает этот беспощадный палач, вывёртывая суставы. И вместе с тем, способности к выдумке, к сочному изобразительному вранью, красноречивому передёргиванию и искажению деталей героин консолидирует на удивление с кайфом; артистизм, с которым героинщик врёт и гонит, последнему приятен, даже льстит... Вскоре уверенность Нея дала трещину, правильность выбора матёрого пути одиночки оказалось не столь очевидной, он больше не хотел терять эту женщину, въелась она ему в душу. Тогда атакуемый Лисицей Нея выдвинул условие: ты не прикасаешься к этой дряни полгода, полгода чиста, понимаешь? После этого мы обсуждаем наше будущее. Полгода? - это так много - торговалась Лисица. Не меньше - настаивал Нея. Опять эти ломки - протянула она с кокетливой усталостью. Перестань - оборвал Нея, - пара недель - и забудешь о ломках, это дальше суровый напряг, борьба с собой, иначе не назвать, за два или три месяца память об этой гнуси вообще не стирается, за полгода - частично выветривается, зато есть шанс, Лисица. Как скажешь - подчинилась она. - Дивно, милая, куда мы? - А в Паноптикум, помнишь, нас приглашали. - Кто приглашал? - А друзья твои, я им звонила, ждут с нетерпеньем, семинар, говорят. - Там экспонаты будут думать вслух? - Ну да, и петь ещё. - И что, согласным хором?

Чудесный этот разговор происходил накануне Рождества, которое они провели со смехом и обоюдной усладой между наплывами томления от косноязычия докладчиков и бесчисленным количеством стаканов вина. Лисица призналась, что никогда до она не чувствовала растекания счастья по всему телу, словно в каждой поре пульсирует это ощущения полноты, завершённости, даже в подушечках пальцев. Тем не менее очень скоро выяснилось, что остановить её уже невозможно - и снова Лод, и снова целлофановая пыль. К православному Рождеству её игольный залёт набрал крутые обороты, и вдруг - благодаря ли счастливо найденной дороге или неприятной случайности, а может быть тому и другому вместе, что часто именуют ультиматумом судьбы - всё встало на свои места, утихомирилось, застыло. Лисица лечится, причём удачно! Ишь ты! Держись, милая - приговаривал Нея.

Далее - лучше не придумаешь. Лисица держится (та ещё публика в реабилитационном центре), Нея радостно сходит с ума, оттягивается в ритуальном танце посвящения в Эдемском саду (роль Евы исполняла молодая особа, поглощённая ежедневными разборками с тем или иным видом и "разумной" дозой актуального яда, а Змей присутствовал незримо - его горячее дыхание внутри круга ощущалось обоими танцорами), затем?.. Что за тем? Бисер маловыразительной канвы с дождями и без. К тому времени Лисице удалось пройти первый этап - самый тяжёлый, для женщин в особенности. Ну, а ежели удалось - Лисица сматывает удочки из центра, нечего там ловить среди этих несчастных баб, денег на героин всё равно нету, она и так выстоит, перекантуется в отчем доме.

Через полтора месяца она приехала во стольный град и навестила своего ненаглядного. Видишь, всё не так больно - ляпнул весело Нея, разливая по кружкам умеренно заваренный чай. - Это как сказать, ломки ещё терзают изредка, по пятницам почему-то. - Пройдёт, хотя это странно конечно, но пройдёт. - Надо думать пройдёт, когда только, не пойму. - Скоро, Лисица, скоро. Она почти не изменилась, та же мимика, знакомые жесты и речь, только бледно-серая тень пришибленности появилась на лице - один из главных и паскудных симптомов отнятия. Тут никуда не деться, алкоголик резко прекративший пить, на третий месяц воздержания начинает ненавидеть мир, драматично переживая собственную ущербность - он лишён главного кайфа, выражающегося свободным похуизмом, в смысле распиздяйством. Наркоманам в этом отношении ничуть не проще, их ожидает тот же психологический сюрприз - мир перестаёт быть твоим, он отвернулся, весь и целиком, ты не допущен на праздник, ты должен терпеть. Лисица делилась своими соображениями и наблюдениями, Нея поддакивал - ему хорошо знаком эффект "почернения" мира, сталкивался с подобным, безрадостная пора. Не страшно - успокаивал он, - так и должно быть, станет светлей. А сама себе ты ещё неприятней - заводилась Лисица, - я-то как раз понимаю, в чём причина моих претензий к окружающему, это они могут не знать, не я же. - Ну что сделать, потерпи, к лету сгладиться... И вроде бы всё в норме, обошлось без особых потерь, более того - несмотря на внезапное исчезновенье роскошной лёгкости бытия, Лисица не теряла нитей и продолжала проставлять заметки на полях общего между нею и Немной. Галочки. Удивительно хороши местами.

Проходит ещё три недели. Весна вбивает первый клин. (Мы могли бы здесь устроить скандал - публичный вынос, сопровождаемый бесцеремонным вторжением в быт ячейки, - коснуться нерва остриём могли бы, но нам жаль упорно глухих неврастеников, у них дыхание со свистом, у них рассеянное зренье, у них и слух ополовинен - так угораздило, бывает.) Лисице больше не сидится. Дидактика ежеутреннего полоскания мозгов невыносима, бежать! Куда, однако? Нея не в счёт, она слишком дорожила их отношениями, обваливаться сейчас ему на голову - нет уж - это было бы наглостью, всему своё время. Но куда тогда? Как назло тут снова появляется Певун. Вроде бы смыло его уже, давно пропал, залёг в больнице, едва не лишился правого лёгкого, и вдруг вынырнул. Якобы очищенный, якобы новую жизнь начинающий. Одно время Лисица жалела его, говорила что где-то как-то почему-то она его наверное любила, теперь, вот, помогаю этому идиоту, он же беспомощен. Певун и впрямь залетел нешуточно - почти полгода госпиталя. Всякий раз когда решали его выписать, Певун ухитрялся раздобыть немного героина, после чего разумеется наступало ухудшение, так он и проводил свой зимний досуг между койкой и иглой. В марте он вышел, не то чтоб шибко поумнев, но выздоровев, и конечно же с дальнобойными намерениями. Но самое главное, Певун - этот куртуазный лжец - был-таки влюблён в Лисицу, по его утверждению с первого дня, и считал необходимым о своей любви очередной сотый раз напомнить, неважно кому, Лисице ли (которую субтильные его признания определённо достали), Немне ли (которому казалось унизительным выслушивать эту сентиментально взбитую бодягу). Такой Певун.

Без труда разыскав Лисицу - Израиль! телефонов больше чем женщин! -Певун предложил ей переехать к нему, он снял недорогую, но достаточно удобную квартиру в одном из пригородов Тель-Авива. Она призадумалась. И согласилась в итоге, поверив Певуну, что тот напрочь завязал с ширевом. Впрочем, мастак гнать безоблачную лабуду Певун сам в это верил, правда не долго, дней десять. Лисице предстояло скучать в этом, с позволения сказать, городе, одно утешение - Йона Волах, лучшая из местных мастериц, здесь тоже коротала годы. Певун, в свою очередь, строил и развивал планы, чего-то мягкогласно обещал, устроился даже на работу (не каждому дано), и... сорвался, в нём заговорил хитрющий раб. Какой Чехову и не снился. Раб, умеющий веско втолковать: ты ведь смог бросить! сколько дней продержался! значит всегда сможешь, в чём дело, не сможешь? да запросто сможешь! давай двинемся, ну давай, Певун, последний раз! Надо отдать должное Певуну - Лисицу он ограждал всячески, не просто не предлагал ей, а тщательно прятал от неё шприцы и порошок. Но этим должное исчерпывается, потому что - кто бы за ним ухаживал как только кончилась лафа и ввинтились ломки? Конечно Лисица. Бедная Лисица, она тихо материлась, чуть громче возмущалась и тем не менее возилась с ним, Певун-то в лёжку, его глючит, кошмарит, ломит и колотит, совсем больной. Но сама не поддавалась искушению.

А через несколько дней кривая повернула, пошла подлая на замыкание... Больному полегчало, отлично, пора объявиться в столице, - решила Лисица. Нея однако отказался от встречи с ней - день и без того забит суетой, посвятить ей этот вечер он не мог, о чём Лисица почему-то подзабыла, хоть и была предупреждена заранее, словом, как-нибудь в следующий раз, после Пейсаха. Лисица упорствовала, но Нея оставался непреклонен. Тогда Лисица придумывает ход - нагрянуть в обществе приятелей, что они и делают в первом часу ночи. В ответ на их бесцеремонное появление прозвучало: "Я вас не звал" - после чего Нея хлопнул дверью, взбешенный тусовочным нахальством. На следующий день (в вечер Пейсаха, надо же, нашёл время!) он разругался с Лисицей в пух, беззастенчиво и жестоко сливая всю накипь, - ни видеть, ни слышать не хочу! - орал, потеряв голову. Лисица повесила трубку, послав его к чёрту. В истории их отношений, впрочем, размолвка - обычное дело, они прощали друг другу и не такое. Но здесь уже вторгся безучастный рок, судьба позволила себе фатальный перекос.

К Лисице как раз на праздник приехала подруга. Певун эту развязную и развратную бабу на дух не выносил, в ней нет ничего кроме наглого животного яда, говорил. А тут терпи её всю пасхальную неделю, сутками напролёт! И он сломался на четвёртый день, понёсся за героином. А Лисица тем временем периодически висела на телефоне, это её хобби - с одним побеседует, с другим, с кем-то договорится о визите, что-то уточнит, с кем-то поссорится, - но когда в доме снова появился героин, несколько даже приободрилась, во всяком случае вполне сознательно поддалась соблазну. Как и что при этом происходило описано выше, нет смысла повторяться. Единственное что можно добавить - доза была слишком густо сварена, тромб возник мгновенно. Откачать её не смогли. Певун позже каялся, что он недосмотрел за Лисицей, да вряд ли ему можно верить, ведь сам же и варил для неё. А назавтра, в день похорон, на которые он не явился, проширял немалые остатки порошка со своим товарищем, с утра до вечера вмазывались.

Дэв крутил руль, я сворачивал сигарету, стоило проскочить очередную асфальтовую заплату на дороге всякий раз сзади громыхал железный ящик с инструментами и с металлическим звуком дёргались дверцы вагона. Я постоянно оборачивался, смотрел через заднее окошко не вывалилось ли чего, пока не привык к настырному шумовому сопровождению. Как мы очутились на этой дороге не знаю, всё вроде в ней нормально, пейзаж привычный - выжженные знойным солнцем сорнячные поля, колючки в человеческий рост, в этих местах полно валунов выхарканных в своё время вулканом, и все они разноцветные, мягкими лишайниками облепленные, тёмно-зелёными, бурыми, рыжими пятнами красуются, синеватыми разводами узорятся, удивительные валуны, не каждый день такое встретишь. Судя по приметам, мы скорей всего на севере. Но с какой стати? Далее началось вообще что-то труднообъяснимое. Мало того что машин нигде не видно, мы одни на дороге, с освещением тоже странность - впереди и рядом по сторонам светло, зато метрах в ста от нас золотистый покров этих сорнячных полей начинает заметно сереть и чем дальше от дороги, тем гуще серизна, темнее, горная гряда вдали выступает из ночной мглы, словно врезанная в звёздное небо.

- Ты видал такое когда-нибудь - здесь день, а там, ну сколько дотуда?

- С полкилометра, наверное.

- И я про то - там ночь, а совсем рядом день - как это может быть? - спрашиваю и тут же ловлю себя на мысли, что вопрос на самом деле нелеп.

- Но ты же сам предупреждал: дорога необычная - твои слова, разве нет, не ты говорил? - отвечает вопросом Дэв.

Меня это нисколько не убеждает. Я предупреждал? Ничего себе, напрочь не помню такого, но молчу на всякий случай, нельзя себя выдавать. Неужто я был настолько удолбан? Или пьян? Непохоже.

- Камни-то хоть видел? - спрашиваю Дэва.

- Видел - говорит, - красивые валуны, ничего не скажешь, как живые цветут.

Ага, я очевидно проспал часть дороги. Ну да ладно, не выяснять же теперь откуда да зачем. Поднапрягся однако, сразу удалось вспомнить как мы обматывали верёвкой ручки разболтанных задних дверей, иначе одна из них всё время распахивается. А, Дэву надо было бросить письмо в Италию, точно, мы останавливались у почты. Но этим я ограничил свои попытки восстановить ход вещей, картина не вырисовывалась ни целиком, ни по кускам. И наплевать, пусть лежит себе в нетях где-то на дне, уверенность в единственно возможном и лучшем исходе этой непонятной поездки меня не покидала.

Дорога тем временем сворачивала в ущелье. Мрак отодвигался по мере нашего продвижения, видимо, так и должно быть.

- Темень впереди - говорит Дэв, - мы туда едем?

- Пока да. Через пару минут поворот, без указателя, учти.

- Учту. - И почесав лоб добавляет, - как это получается, я каждую травинку различаю, а вокруг тьма!

- Не знаю, Дэв. Вон поворот, там поначалу просёлочная, песок и ямы, осторожней.

- Прорвёмся.

Свернув с дороги, мы было увязли, но Дэв вовремя дал задний ход, вырулил ещё правее и по каменистой кромке, то и дело буксуя левым колёсом, выскочил на утрамбованную грунтовку.

- Куда едем?

- Вперёд, Дэв, только вперёд. Скоро асфальт начнётся, разбитый и гнусный, вот где основательно потрясёт, а потом ровное плато.

Скорей всего я что-то перепутал, асфальта не оказалось, мы мчались по плато, поднимая тучи пыли. И неожиданно посветлело везде, разом. Затем меня опять выключило, и за происходящим я следил уже с другой стороны, находясь у цели нашей спонтанной поездки. Именно оттуда я наблюдал как наша машина приближается, волоча за собой раструб пыли и быстро удаляясь от тьмы, вздыбленной вдали. Через секунду всё встало на свои места, мы подкатили к зданию, двухэтажному стеклянному цилидру, большие выпуклые стёкла которого держались на стальных быках каркаса по кругу. Следущее что запомнилось - я уже внутри. Помещение никем не охранялось, пустое, с потолком в два этажа, оно было отделено по диаметру высоченной стенкой отделанной под дерево, сквозь тёмные стёкла здания проникал рассеянный свет. Удивила свобода, с которой я попал сюда, но разбираться было некогда, тем более что в стене видна дверь наверху, с неё ведёт вниз лестница. Посередине помещения стоял прозрачный куб, под ним светился, точнее, переливался радужными дугами и бликами небольшой шар слегка вытянутой кверху формы. Когда я снял и поставил на пол куб и рассмотрел внимательней, штука оказалась из хрусталя, внутри чуть-чуть затуманенного прожилками кварца, строго говоря это был не шар, а сфера с вырезанными в ней неглубокими пирамидальной формы секторами, именно их грани давали такую игру спектра. Долго не раздумывая, я схватил это красивое нечто - к моему изумлению ладони провалились в него по запястье и шар как бы повис на руках, так это не хрусталь, мелькнула мысль, это живое! - и быстро вышел. Дэв дожидался не в кабине, а сзади - разматывал верёвку на ручках, я подошёл - он открыл заднюю дверцу, и мы спокойно уложили уверенно и невозмутимо найденный трофей в коробку проложенную изнутри чем-то меховым. Затем я вдруг вспомнил, что у них в гардеробной когда-то оставил сюртук и свой длинный, зелёный, с крапинами желтых и серебристых шерстинок шарф. Это решилось само собой - Дэв обогнул аквариум здания, благо это было можно сделать с волшебной лёгкостью, и мы остановились напротив входа. Как ни в чём не бывало захожу, справа знакомая лестница на второй этаж к начальству, напротив гардеробная, показалось даже что гардеробщица меня узнала. Не успел что-либо сказать, как она сразу скрылась и появилась уже с сюртуком - шикарный подарок безупречного покроя, привезённый расщедрившимся Нарком из Голландии, - кинула его на стойку, из тёмно-коричневого рукава торчал шарф. Я хотел было поблагодарить, но тут она извлекла из-под стойки перчатки - разве у меня были перчатки? об их существовании я и не подозревал. Совсем хорошо! Запихиваю перчатки в карман сюртука, нормальные слова склеились во рту от удовольствия, поэтому сердечный поклон гардеробщице, без особых пожеланий, конечно, главное здоровье, да, главное здоровье главнее, хорошо, да вот н-н-непонятно, всего вам здорового. На улице неожиданно яркий летний день, одеваться в такую теплынь было бы преувеличением, перекинув через руку сюртук, иду к машине. Всё в порядке? - спрашивает Дэв, - ничего не забыл? - Вроде нет. - Залезай, поедем в Калькилию, хумуса хорошего хочется...

Попробуйте вообразить в каком состоянии я проснулся. Солнце било в открытое окно, на полу лежал жаркий параллелограмм света, рядом играл со скомканным листом бумаги Джинн, резвый чёрный котёнок. Неужели они даже не попытались нас поймать, было первой мыслью. А второй была - я похитил свою свободу!

Стараниями дурной традиции мы любим уповать на освоБОЖдение, вдруг оно возьмёт и свалится на нас. Глупейшее из заблуждений! Дух должен сам себя об`ожить. По мне хоть через воровство. Ограбление. Пускай средь бела дня.

Слушай, Нея, помнишь болвана, которого задрала львица, - оченно чаялось ему засняться на фоне сонливых кисок. Тщеславный каприз был выполнен безукоризненно - на видеоплёнку их засняли вместе, пока жизнь по-кошачьи давала ему понять, что человеку она принадлежит далеко не при любых обстоятельствах - правда, сообразить такую простую вещь тому болвану было уже некогда, оно и понятно, даже бычий хребет лев переламывает одним ударом, не то что шею какому-то дураку в шортах. Мириться с чем попало вредно, рассуждала коварная кошара, увидев в трёх метрах от себя нахальное двуногое, стоящее к ним - трём львицам! царственным особам! - спиной. А отсутствия мозгов не замечать, додумывала она бесшумно приближаясь, ну это уж вы меня извините - её мысль принимала всё более чёткие очертания в хищной башке, - ни в какие ворота, даже нашего, мирного заповедника.

В тяжёлой, невесёлой части общих суждений о мире человек способен достичь определённой степени зрелости рано, раньше, чем можно было бы предположить, но напротив - в лёгкой части, радостной - он созревает медленно, последнее - почти цитата. А тут приходит причёсаная интеллигенция разная и принимается жалеть себя и о себе. Согласись, Нея, сочувствовать ей никакого желания...

Над Иерусалимом расступается ночь.

Я вышел из дому. Прошагав в сторону Старого города с четверть часа, взобрался на невысокую каменную ограду, чтобы лучше видеть. Это час красоты. Редеющий на фоне чёрных силуэтов города мрак наливался тёмно-зеленым цветом, будто огромный, рваный по краям лист субтропического фикуса приклеили к небосводу. Зелёное пятно постепенно разрасталось, а ещё через минуту впивающий озеро хлорофилла восток начал светлеть, небо с каждой секундой теряло густоту оттенка, цвет смягчился до бутылочного, распространяясь вширь, и вскоре уже перетекал в бледно-зелёные, салатовые оттенки, наконец, по мере увеличения площади, излился едва проступающей зеленью морской волны. Поражающее изысканной щедростью зрелище длилось вряд ли дольше пяти-семи минут, затем рассвет превратился в более или менее расхожий, до последнего мазка знакомый. Звёзды угасали, исчезая невесть куда. Я не стану допытываться куда и почему, мне и так ясно - когда-то молодой поэт внушил: звёзды - птицы, застрявшие в небесной тверди на ночь и стынущие в ней до зари, а с рассветом они быстро оттаивают с тем чтобы прилететь обратно на землю - ведь небесная твердь гораздо ближе, чем можно предположить. Он знает, этот молодой поэт, недаром зовут его Птах.